Загадка Пушкина полностью

Разнузданной травлей здесь тоже и не пахнет, хотя недооценка пушкинского величия налицо. Что ж, анонимный рецензент «Московского телеграфа» кругом прав. При спокойном и пристальном рассмотрении выясняется, что пушкинский роман в стихах явно распадается на «роман» и на «стихи» как таковые, а потому, за вычетом чисто поэтических красот, он представляет собой череду случайностей, кое-как слепленных в заурядную душещипательную историю с мелкой и невнятной проблематикой.

Соответственно, его автора, бесспорно искусного в ремесле стихосложения, не приходится считать ни мастером сюжета, ни титаном духовности, ни светочем разума, ни фундаментальным новатором, наконец.

Если нечто подобное выскажет школьник у доски, учитель с остервенением влепит ему двойку в журнал за неслыханное кощунство. Но намного кощунственнее и глупее не сознавать подлинный масштаб центрального пушкинского произведения, гораздо хуже не понимать, каким образом оно появилось на свет, и упорно лепетать о том, что «Евгений Онегин» является изумительным шедевром.

Выдающийся философ А. С. Панарин писал: «Модерн, породивший линейную парадигму в истории, вместе с нею породил и особый исторический расизм: отношение к людям прошлого как к недочеловекам, не имеющим права голоса ни в культуре, ни в политике»²³⁰. Высказав столь меткий упрек, мыслитель воздержался от перехода на личности, но его слова в полной мере относятся к нынешним пушкинистам. Как это ни постыдно, теневая сторона ослепительного пушкинского культа предписывает научному сообществу шаблон уничижительного отношения к современникам поэта, то есть «исторический расизм» в чистом виде и злокачественной форме.

Пожалуй, крупнейшим современным специалистом в области непонимания Пушкина является В. С. Непомнящий, который писал, что «непонимание Пушкина современниками, и не только ими, редко носило характер резкого неприятия, а было в точном смысле слова глубоким, глубинным непониманием при внешнем „понимании“»²³¹.

Очевидно, роскошь настолько веского высказывания мог позволить себе лишь такой ученый, который постиг творчество Пушкина не внешне, а именно самым что ни на есть «глубоким, глубинным» образом. Поэтому книга В. С. Непомнящего «Поэзия и судьба» возбуждает удвоенный интерес. Далее читаем: «Пушкин воспроизвел и тем самым явил для умственного и сердечного осознания жизненные сущности и структуры универсальной значимости»²³².

Возникает ощущение, что автору подобных расплывчатых перлов не вполне подобает снисходительно трепать по загривку пушкинских современников. Пером он владеет гораздо хуже Вяземского или даже Надеждина. Но воздержимся от скороспелых выводов. Быть может, хоть где-то в своей книге В. С. Непомнящий все же сподобился уловить и выразить суть пушкинской гениальности. Например, так: «Естественность Пушкина, прозрачная, „понятная“ и в то же время непроницаемая и непостижимая, — это колыбель и форма тех родовых свойств его дара, которые мы называем гармонией и объективностью»²³³.

Это высказывание можно перетасовать задом наперед и выбросить больше половины банальных словес без ущерба для озвученного ученым трюизма: «Гармоничность Пушкина стала колыбелью его прозрачной естественности». Но продираясь через синтаксический бурелом, воздвигнутый В. С. Непомнящим, мы кое-как соображаем, что коренное свойство пушкинского дарования исследователь смиренно считает непроницаемым и непостижимым. Тем самым помянутая им же возможность «умственного и сердечного осознания» сводится к нулю, а значит, проявленное современниками «глубинное непонимание» выглядит вполне извинительным.

Особого внимания заслуживает оксюморонное утверждение о «понятной» и «непостижимой» пушкинской «естественности». Оно настолько примелькалось в трудах пушкинстов, что выглядит чем-то вроде символа веры. Некогда Л. Леви-Брюль писал, что «умственная деятельность личности в нашем обществе, в какой бы форме она ни совершалась, должна быть подчинена закону противоречия»²³⁴. Будь выдающийся мыслитель и антрополог знаком не только с верованиями гуичолов и банту, но и с базовыми дискурсивными операциями пушкинистики, вряд ли он позволил бы себе столь категорическое утверждение.

Допустим, В. С. Непомнящий не мастер анализа и обобщений, но ведь наверняка его научный талант сверкает другими гранями. В противном случае ему бы не удалось приобрести репутацию крупнейшего современного пушкиниста. Что ж, посмотрим, как он высказывается непосредственно о произведениях поэта.