Благодаря эффекту психологической проекции возникает пресловутое «многоразличие смыслов, вскрываемых в произведениях Пушкина»327 (В. Ф. Ходасевич). А там уж всяк привносит в текст на свой салтык все, что угодно, и за здравие, и за упокой. Вот откуда в Пушкине обнаруживаются и простота, и «глубокая, потаенная общая духовная умудренность»328 (С. Л. Франк), и «благоуханный гуманизм» (В. Г. Белинский), и мизантропия, и ницшеанство, и революционность, и монархизм, и патриотизм, и космополитизм, и атеизм, и православие.
Вот отчего Пушкин неисчерпаем, универсален и предельно близок каждому читателю, вот почему он окружен почитанием и обожанием при любой смене государственного режима, вот каким образом он созвучен всякой доминирующей идеологии.
Как видим, никакой загадки тут нет.
Когда Белинский писал, что «Пушкин навсегда затворился в этом гордом величии непонятого и оскорбленного художника»329, замечательный критик попросту не догадался, что тот и впрямь очутился в «
«Гибель Пушкина была трагически неизбежным следствием его приспособленческого „примирения“ с царизмом. „Без лести“ подчинившись Николаю, Пушкин вступил на путь, от добровольной капитуляции неизбежно приведший его к невольным унижениям без числа и наконец к смерти как единственному выходу»330, — писал Д. С. Святополк-Мирский.
Можно спорить о том, насколько правомерно считать капитуляцию «певца свободы» добровольной или истолковывать дуэль с Дантесом в духе запальчивого стихотворения М. Ю. Лермонтова. Но вряд ли подлежит сомнению, что решающий шаг к гибели духовной Пушкин сделал тогда, когда дал царю вынужденную и унизительную клятву «сделаться другим».
«Как человек высокого ума, до зрелых лет мужества остававшийся либералом и по образу мыслей, и в поэтических излияниях своей души, он не мог вдруг отказаться от своих убеждений; но, раз давши слово следовать указанному ему новому направлению, он хотел исполнить это и благоговейно отзывался о наставлениях, данных ему императором»331, — писал Кс. А. Полевой.
Наивная привычка всуе поминать пушкинское благородство в данном случае не дает уразуметь, что отказ высказывать свои убеждения является самым жестоким надругательством над самим собой, к которому власть может принудить мыслящего человека. Помянутое мемуаристом благоговение поэта перед Николаем I вполне объяснимо, если вспомнить слова Э. Фромма о том, что «при угнетающей власти неизбежно возрастание либо ненависти к ней, либо иррациональной сверхоценки и восхищения», позволяющего беспомощному рабу «смягчить чувство унижения»332.
Опять-таки, речь идет о поэте, который в отечественной культуре считается не только воплощением абсолютного литературного совершенства, но и эталоном нравственного величия. «Пушкин — отец наших душ»333, — заявлял прозаик Ф. А. Абрамов, который в бытность пушкинистом изрядно преуспел на поприще обличения «космополитов» и их «раболепия перед заграницей»334. Считаться духовным отцом у людей такого пошиба, наверно, не самая лестная заслуга.
По здравом размышлении нечего удивляться тому, какое двусмысленное и жалкое существование влачил Пушкин под крылышком полицейского государства. Его судьба служит для нас горьким уроком, но уж никак не примером для подражания.
А. Ф. Лосев отмечал: «В передовой русской интеллигенции честным считалось вести революционную борьбу или, по крайней мере, быть в оппозиции к правительству, и бесчестным, подлым — уклоняться от борьбы и оппозиции»335. Впрочем, в раболепных прислужниках российской власти также никогда не ощущалось недостатка.
Но наихудшей репутацией пользовались перебежчики, которых власть заведомо не могла осчастливить доверием и, тем более, уважением. После гибели поэта В. А. Жуковский с горечью писал A. X. Бенкендорфу: «Во все эти двенадцать лет, прошедшие с той минуты, в которую государь так великодушно его присвоил, его положение не переменилось; он все был как буйный мальчик, которому страшишься дать волю, под строгим, мучительным надзором. Все формы этого надзора были благородные: ибо от вас оно не могло быть иначе. Но надзор все надзор. Годы проходили; Пушкин созревал; ум его остепенялся. А прежнее против него предубеждение, не замечая внутренней нравственной перемены его, было то же и то же»336.
Подозрение в нелояльности тяготело над присмиревшим поэтом до гробовой доски, вдобавок правительство сумело блеснуть метафизическим остроумием, официально отменив тайный полицейский надзор за Пушкиным лишь в 1875 году337.
Таким образом, фатальное непонимание Пушкина при жизни действительно наблюдалось, но только лишь со стороны властей, а отнюдь не литературной критики.
