Загадка Пушкина полностью

По мнению критика, «скоро понял он, что ему надо быть только художником и больше ничем, ибо такова его натура, а следовательно, таково и призвание его»³¹¹. Однако теперь мы знаем, когда и почему пришло к свободолюбивому поэту такое похвальное осознание собственной натуры. Это случилось в 1822 г. в Кишиневе, когда после ареста В. Ф. Раевского и разгона масонской ложи его воображению явственно рисовалась угроза тюрьмы.

Не догадываясь о подлинных причинах метаморфозы Пушкина, Белинский предпринял попытку защитить поэта от читательских нареканий: «Публика, с одной стороны, не была в состоянии оценить художественного совершенства его последних созданий (и это, конечно, не вина Пушкина); с другой стороны, она вправе была искать в поэзии Пушкина более нравственных и философских вопросов, нежели сколько находила их (и это, конечно, была не ее вина). Между тем избранный Пушкиным путь оправдывался его натурою и призванием: он не пал, а только сделался самим собою, но, по несчастию, в такое время, которое было очень неблагоприятно для подобного направления, от которого выигрывало искусство и мало приобретало общество. Как бы то ни было, нельзя винить Пушкина, что он не мог выйти из заколдованного круга своей личности»³¹².

Обратите внимание, ведь рассуждение Белинского может быть опровергнуто. Достаточно назвать хоть один заклятый «нравственный и философский вопрос», который сумел затронуть поэт, чья «легкая, светлая» муза, согласно мнению Д. С. Мережковского, оказалась «мудрее мудрых»³¹³. Помнится, и М. О. Гершензон заявлял, что в Пушкине кроется «тяжелая мудрость тысячелетий, словно он пережил все века и вынес из них уверенное знание о тайнах»³¹⁴, но ученый, как на грех, старательно оставался голословным, не приводя ни единой цитаты. Увы, никак невозможно указать на хотя бы одну из вечных, глубинных проблем человеческого бытия, приобретшую новые очертания под мастерским пером великого Пушкина.

Как ни удивительно, отзыв Белинского в целом совпадает с процитированными выше словами Ф. В. Булгарина в статье 1833 года о том, что «без мыслей, без великих философических и нравственных истин» писатель «есть просто гударь». Когда заклятые литературные враги вдруг сходятся на единодушном мнении, оно заслуживает внимания.

Не менее примечательно, например, суждение о Пушкине современного американского слависта У. Виккери: «Нередко его превозносят как блестящего и глубокого мыслителя. Подобный подход неточен и ведет к недоразумениям. Во взгляде на жизнь, заключенном в пушкинской поэзии, нет ничего особенно оригинального»³¹⁵.

Зарубежный ученый самым беспардонным образом нарушил завет Б. В. Томашевского, который сурово предостерегал от возврата «к старой формуле, что Пушкин был, по существу, бессодержательным писателем и пробавлялся техническим совершенством и музыкальностью стиха»³¹⁶.

Обратим внимание на датировку процитированной книги Б. В. Томашевского «Поэтическое наследие Пушкина», она опубликована в 1941 г. На ее страницах точно сформулирована суть претензий к поэту в прижизненной критике: «За Пушкиным признавалось лишь техническое превосходство и отрицалась сила его мысли»³¹⁷. Тут прямо подразумевается, что творения классика все-таки обладали интеллектуальной ценностью, хотя и недоступной для профанов.

А теперь посмотрим, как Б. В. Томашевский рассматривал ту же проблему в статье «Интерпретация Пушкина», датированной 1925-м годом. «Свои взгляды Пушкин не обнаруживал и считал, что до них никому дела нет. Уже современники его, зараженные философским устремлением, ставили это в недостаток Пушкину, подчеркивая у него недостаток „мысли“»³¹⁸, — писал тогда исследователь.

В принципе человек может высказывать мысли, не имеющие касательства к его взглядам. То есть не затрагивать крупных мировоззренческих проблем и болтать обо «всяких пустяках». Именно так и поступил Пушкин, именно это и повлекло за собой неизбежные укоризны современников.

Спрашивается, какую такую «силу мысли» мог обнаружить поэт, который стал хронически скрывать «свои взгляды», боясь выволочки от властей?

Щекотливый вопрос исчерпывающе разъясняется Б. В. Томашевским: «Неуловимость мысли Пушкина являлась досадным фактом для позднейшего усвоения его поколениями, для которых в литературе все заключается в „мысли“. Русская литература богата была всяческими проблемами и всяческой философией. Казалось немыслимым, чтобы величайший поэт этими проблемами как раз и был беден. Для усвоения, ассимиляции Пушкина необходимо было его осмысление, примышление к Пушкину некоего „миросозерцания“, которое являлось бы своего рода паспортом для входа в литературу, патентом на звание русского классика»³¹⁹.