Также следует отметить, что В. Ф. Ходасевич оказался далеко не ясновидцем, поскольку в 1932 г. на страницах издававшейся в Париже эмигрантской газеты «Возрождение» он провозглашал: «Для советского пушкинизма настают времена, когда, как всему живому в России, ему придется уйти в подполье», поскольку «большевикам не нужен и вреден не только пушкинизм, но и прежде всего — сам Пушкин»302.
Вопреки этому мрачному прогнозу, Пушкин вскоре оказался востребован творцами большевистского мифа, в частности, как апостол свободолюбия, всегда гонимый царским правительством и под конец подло им затравленный, а также как великий мудрец, не понятый современниками. Занимая видное место в пантеоне советского коммунистического вероисповедания, Пушкин исправно служил суррогатом святого великомученика, теребившим христианские струнки в душах атеистов.
Впрочем, банкротство «единственно верного» марскистско-ленинского учения в России не слишком затронуло фундамент квазирелигиозного пушкинского культа.
Современники ясно видели, что творческая зрелость Пушкина ознаменовалась переходом от опасного свободомыслия к благонамеренному безмыслию. Подобная трезвость суждений стала невозможной в следующем веке, когда пушкинское обаяние подкрепил его несокрушимый авторитет национального классика. Вдобавок знакомство с первоисточниками перестало входить в число непременных академических добродетелей. К примеру, Л. Я. Гинзбург утверждала: «Пушкин объявлен был устарелым в период, когда он разрешал насущнейшие проблемы современности большого масштаба. Это скоро обнаружил Белинский (после временной недооценки Пушкина)»303.
Похоже, исследовательница смутно припоминает, что сначала Белинский ругал Пушкина, потом одобрял. Разумеется, критик может хвалить поэта лишь за разрешение «насущнейших проблем современности». А Пушкин классик, и ему по рангу положено решать проблемы «большого масштаба». Примерно такой уровень рассуждений и ход мысли прослеживается в словах Л. Я. Гинзбург.
При этом автор пишет с апломбом и бойко, хотя не шибко задумывается, а главное, выпиской цитаты из Белинского себя не утруждает. Ну что ж, обратимся к итоговым статьям великого критика о Пушкине, где удивительно точные наблюдения переплетаются с зачатками нарождающегося мифа.
В статье пятой из цикла «Сочинения Александра Пушкина» (1844) читаем: «Пушкин как поэт велик там, где он просто воплощает в живые прекрасные явления свои поэтические созерцания, но не там, где хочет быть мыслителем и решителем вопросов»304. Как видим, критик писал прямо противоположное тому, что утверждала понаслышке Л. Я. Гинзбург.
Ко времени написания той статьи В. Г. Белинским уже овладело, по свидетельству П. В. Анненкова, «поклонение безусловное, почти падение в прах»305 перед Пушкиным. Тем не менее, профессиональную зоркость он сохранил, и данную им оценку пушкинского творчества в целом нельзя назвать иначе, как разгромной.
«Поэт, которого поэзия выросла не из почвы субстанциальной жизни своего народа, не может ни быть, ни называться народным или национальным поэтом. Никто, кроме людей ограниченных и духовно-малолетных, не обязывает поэта воспевать непременно гимны добродетели и карать сатирою порок; но каждый умный человек вправе требовать, чтоб поэзия поэта или давала ему ответы на вопросы времени, или, по крайней мере, исполнена была скорбью этих тяжелых неразрешимых вопросов»306, — писал В. Г. Белинский, словно бы не замечая, что его неопровержимые слова лишают Пушкина лавров национального гения. Потому что немногим ранее в статье сказано: «Как бы то ни было, но по своему воззрению Пушкин принадлежит к той школе искусства, которой пора уже миновала совершенно в Европе и которая даже у нас не может произвести ни одного великого поэта. Дух анализа, неукротимое стремление исследования, страстное, полное вражды и любви мышление сделались теперь жизнию всякой истинной поэзии. Вот в чем время опередило поэзию Пушкина и большую часть его произведений лишило того животрепещущего интереса, который возможен только как удовлетворительный ответ на тревожные, болезненные вопросы настоящего»307.
Вынося свой приговор, критик не ведал, что Пушкин, письменно и устно пообещавший императору «не противуречить» своими «мнениями общепринятому порядку» (XIII, 283), тем самым заткнул себе кляпом рот и уж никак не мог толком высказаться о насущных проблемах современности.
Идеалист Белинский полагал, что Пушкин «везде является таким, каков был действительно»,308 а личность его была «высока и благородна»309. Поэтому «причиною постепенного охлаждения восторга, который возбудили первые его произведения», великий критик считал пушкинский «взгляд на свое художественное служение, равно как и недостаток современного европейского образования»310.
