Вряд ли можно гадать, почему собрания прижизненных рецензий на Пушкина публикуются буквально раз в сто лет, и то с превеликим скрипом. Когда, благодаря труду В. А. Зелинского, критические статьи того времени развертываются в единую панораму, она напрочь опровергает миф о том, будто между гением и косной толпой разверзлась трагическая пропасть непонимания. Наоборот, увы, современники поняли Пушкина слишком хорошо.
Они относились к нему с огромным уважением и высоко ценили его как лучшего поэта России, верно оценивали присущую ему мотыльковую легкость стиха, изумительную гладкость слога, изящную иронию. Но вместе с тем критики совершенно трезво усматривали в пушкинском творчестве главный изъян — то неумение и нежелание поэта говорить о важном, о наболевшем, о кровном, которое так разъярило впоследствии Д. И. Писарева.
Оспорить прижизненные отзывы о Пушкине можно, пожалуй, в одном-единственном пункте, а именно, когда Надеждин или Булгарин упрекали поэта в измене его натуре и лелеяли надежду на возврат его дарования к прирожденной стезе.
Дело в том, что поначалу Пушкин сбился со своего естественного пути в кипучем котле фрондеров и либералов Александровской эпохи. Юный «певец свободы» соблазнился их аплодисментами и здравицами, не подозревая, что играет с огнем. Будучи наказанным властями, пройдя через унижение и страх, вскоре он избрал путь «искусства для искусства», идеально гармонировавший с его душевным и умственным складом.
Вряд ли убедительна попытка Кс. А. Полевого объяснить капитуляцию Пушкина перед деспотизмом при помощи одного-единственного мотива, пусть даже благовидного. Соображения, по которым поэт избрал свою путеводную доктрину, вырисовываются слишком недвусмысленно. Он жаждал по-прежнему пользоваться успехом у публики, купаться в золотом дожде рекордных гонораров, но при этом решительно не желал цензурных придирок или, более того, новых гонений. Тезис «искусства для искусства» идеально соответствовал такой житейской стратегии, позволяя вдобавок избегать напряженных умственных усилий, к которым Пушкин не испытывал ни малейшей склонности.
Современники ясно видели, какими плодами одарил их поэт, устремившийся строго по азимуту своей концепции. Ничего иного, кроме занятных «игрушек», прелестных «мыльных пузырьков», пустопорожних «les bagatelles» он создать на таком пути не мог, да и не хотел.
«Когда появилась его шутка „Домик в Коломне“, то публика увидела в ней такой полный упадок его таланта, что никто из снисходительного приличия не упоминал при нем об этом сочинении»338, — засвидетельствовал брат поэта.
Как выразился Н. И. Надеждин, этой поэмой Пушкин сумел «снова доказать свое могущество творить из ничего, некогда принесшее ему столько славы в „Нулине“!»339. Спрашивается, можем ли мы сегодня, положа руку на сердце, оспорить мнение критика и заявить, что поэмы «Граф Нулин» и «Домик в Коломне» являются гениальными произведениями, чье место в сокровищнице шедевров мировой литературы? Боюсь, что нет.
«Мы ошибемся в цене его современников, если забудем, сколько сил этого великолепного таланта потрачено было на ветер, на детские игрушки для взрослых»340, — сказал о Пушкине В. О. Ключевский в 1880 г. Ныне его справедливые слова благополучно забыты.
Было бы неправильно сводить все духовные проблемы николаевской эпохи к политической борьбе за введение конституции и отмену крепостного права. Стоявшие перед российским обществом «тревожные, болезненные вопросы» (В. Г. Белинский) имели давнее и глубокое происхождение.
После раскола XVII века русская святость впала в летаргию, по меткому выражению Г. П. Федотова341, на целых сто лет, вплоть до подвизания преподобного Серафима Саровского. Вдобавок по ходу этого летаргического сна петровские реформы омертвили русскую церковь, превратив ее в канцелярский придаток государства. Крайне точно подметил А. М. Панченко: «Смысл петровских реформ вовсе не европеизация, как принято думать, смысл ее — секуляризация, обмирщение»342.
Но мало того, помимо церкви Петр I сокрушил традиционный российский уклад. И этот двойной удар оказался нокаутирующим.
В тогдашней Европе победоносные идеи Просвещения атаковали религию и сословное устройство общества, однако не затрагивали народных традиций. Но в России уже абсолютно нечего было противопоставить натиску религиозного и этического хаоса. Ее элита не имела вообще никакого иммунитета от плоского атеизма французских мыслителей.
Когда и вера, и традиции растоптаны, мыслящему человеку приходится искать смысл жизни самостоятельно, в одиночку, а это непосильный труд даже для целого поколения. Очутившись на развалинах духовных ценностей и ориентиров, общество мучительно деградирует. Как известно, история повторяется. Все последствия нравственного упадка полной чашей вкусили обитатели сегодняшней России, дважды пережившей в ХХ веке и крах традиционного уклада, и разгром доминировавшего вероисповедания, сначала православного, затем коммунистического.
