Загадка Пушкина полностью

Например, В. М. Есипов пишет в связи с «Арионом»: «Остается невыясненным, как нам относиться к образу „кормщика“? Несколько десятилетий назад в советском пушкиноведении всерьез обсуждался вопрос о том, кого следует видеть в этой роли: Пестеля или Рылеева? Сегодня это выглядит курьезом, хотя сама постановка вопроса о „кормщике“ в какой-то степени оправданна»¹⁰⁵.

Строго говоря, на схоластическое обсуждение совершенно пустопорожнего и вдобавок тупикового вопроса ученых подвигли не злодеяния советской власти, а застарелая пушкиноведческая привычка ломать копья из-за бессмысленных мелочей. Пионером в области такого околонаучного рукоблудия является П. А. Бартенев, дотошно изучавший, кому и при каких обстоятельствах посвящена та или иная строка Пушкина.

Б. В. Томашевский писал по этому поводу: «Поэзия Пушкина получает для Бартенева свою полноту только тогда, когда он может сказать, какой частный, единичный случай вызвал то или иное стихотворение, о ком именно мог думать Пушкин в момент его создания»¹⁰⁶.

Снисходительно помянув замшелый курьез с кормщиком, В. М. Есипов выдвигает ему на замену современный, гораздо более мощный: «В. С. Непомнящий в одной из газетных публикаций предположил, что на роль рулевого в пушкинском „челне“ в „Арионе“ более всего подходит император Александр I, олицетворявший собой историческую эпоху, нередко обозначавшуюся его именем»¹⁰⁷. Похвально рвение, с которым В. М. Есипов черпает сведения о новостях пушкинистики из газет, но ему было бы нелишне знать, что это своеобразное предположение высказано В. С. Непомнящим в книге «Поэзия и судьба»¹⁰⁸.

Однако тут неизбежно напрашиваются возражения. Согласно официальной версии, император Александр I скончался от холеры 19 ноября 1825 года в Таганроге (занятная легенда о старце Федоре Кузьмиче еще не имела хождения в ту пору, когда Пушкин написал «Арион»). О человеке, умершем от болезни, никак нельзя сказать по-русски, что он «погиб». Этот глагол в его прямом значении применим исключительно к смерти насильственной либо наступившей в результате несчастного случая.

Более того, поскольку десятая строка стихотворения гласит: «Погиб и кормщик и пловец!», — следовательно, вместе с государем Александром I погибло все население Российской империи, кроме А. С. Пушкина. Такой вывод логически следует из догадки В. С. Непомнящего, хотя, впрочем, он не подкрепляется историческими фактами.

Однако В. М. Есипов относится к этой брутальной гипотезе с почтительным сочувствием и даже берет на себя труд подкрепить ее тем соображением, что Александр I вполне заслуживал эпитета «умный», а подтверждение тому, за фатальным неимением оного в текстах Пушкина¹⁰⁹, пришлось извлекать из записных книжек П. А. Вяземского (sic!).

Не в обиду будь сказано, в данном случае исследователь спустя рукава подошел к исчислению и атрибуции предикатов. При выборе между тремя безусловно неглупыми людьми, Пестелем, Рылеевым и Александром I, признак наличия ума не может служить определяющим критерием. Надлежало установить, кто из них отличался сутулостью («на руль склонясь») и молчаливостью («в молчанье правил»). Без этого курьез кажется вялым.

Ввязываясь в полемику о том, кто именно послужил прототипом кормщика, В. М. Есипов уподобляется пушкиноведам середины позапрошлого века, которые «вели споры об обстоятельствах пустых, занимались часто решением вопросов, ни к чему не ведущих», как выразился еще Н. А. Добролюбов¹¹⁰. Впрочем, автор вполне отдает себе отчет в том, что занялся совершенно зряшным и безнадежным делом: «У нас нет уверенности в том, что этот образ подлежит „расшифровке“. Во всяком случае, пушкинский текст не позволяет этого сделать с достаточной определенностью»¹¹¹. Тем самым характерный для В. М. Есипова церемониал строго соблюден, хотя два его непременных этапа и спрессованы в одном абзаце.

Проводя параллели между «Аквилоном» и «Арионом», В. М. Есипов отмечает, что в обоих стихотворениях предприняты «попытки воплощения исторического содержания», однако предполагает, что затем «замысел мог усложниться и обрести более универсальные, общеисторические масштабы»¹¹².

В подтексте этого рассуждения чувствуется установка на то, что великому поэту негоже сочинять стихи просто о себе. Будучи гением, он ipso facto обязан мыслить в эпохальном духе. Отраженный в зеркале такого мифа текст провоцирует исследователя на дутые, неоправданно широкие умозаключения. Анализ произведения сводится к стремлению во что бы то ни стало извлечь из него «грандиозное и многозначное содержание»¹¹³.