Загадка Пушкина полностью

Исследователи свято уверены, что имеют дело с гениальным произведением великого поэта, и они даже не подозревают, что на самом деле пытаются подвергнуть логическому анализу нечто иное — плохо совпадающую с реальными событиями, а оттого надтреснутую аллегорию. Подсознательной основой для их аргументации служит сомнительная дедуктивная предпосылка о том, что гениальный поэт никак не может допустить промах. А в результате, подметив крупный смысловой изъян, В. С. Непомнящий приходит к выводу: «„челн“ и „мы“, которых „много“, не могут быть аллегорией заговора»¹²⁷.

Пытаясь устранить неувязку, исследователь выдвигает предположение о том, что «„челн“ символизирует единое целое государства, отечества (пусть и внутренне противоречивое целое, полное противоборствующих сил), символизирует все общество, пережившее общую катастрофу, „гибель“ целой эпохи»¹²⁸.

Таким образом, мелкая нестыковка разрастается в полнейший абсурд, и «совершенно ложная картина» становится вовсе бредовой. Как уже отмечалось выше, вряд ли Пушкин в «Арионе» подразумевал, что в 1825 году погибла вся Россия, кроме него самого.

Вдобавок проблема окончательно запутывается. Можно лишь гадать, каким образом В. С. Непомнящий трактует «вихорь шумный», уничтоживший «с налету» Российскую империю, ведь к исходному пункту своих рассуждений исследователь уже не возвращается.

Такая неспособность выстроить связное умозаключение обусловлена, скорей всего, чрезмерной забывчивостью. Ибо, предложив предельно широкое и расплывчатое толкование «гибели» «челна», В. С. Непомнящий спустя один абзац комментирует строку «Я гимны прежние пою…» и уже настаивает на диаметрально противоположном подходе: «здесь, как всегда, когда мы имеем дело с Пушкиным, нужно увидеть совершенно конкретный смысл»¹²⁹ (курсив добавлен).

Что же касается В. М. Есипова, то он справедливо отвергает «конспиративно-политический характер» стихотворения, но заодно приходит к чересчур радикальному утверждению о том, что в «Арионе» «декабристская тематика в том смысле, в каком ее принято было понимать в советском пушкиноведении, отсутствует»¹³⁰. По его мнению, «сообщество „пловцов“ на челне — это, скорее, просвещенный слой русского общества»¹³¹.

Отрицание декабристской тематики «Ариона» вызвано, надо полагать, вполне естественной аллергической реакцией В. М. Есипова на благоглупости советской пушкинистики. Но в данном случае импульс тотального отторжения заводит в лабиринт противоречий с тем же коварством, что и непереваренные школярские догмы.

Развивая и уточняя свое предположение, автор статьи причисляет к мореходам на челне «собственное окружение Пушкина, опять-таки включающее в себя и декабристов (например, Рылеева, Бестужева, Кюхельбекера, Пущина), но не только их, а и людей далеких от декабристских идей: Карамзина, Жуковского, Вяземского, Дельвига, Плетнева и др.»¹³².

Полюбуйтесь, что получается. Пушкин до того ловко зашифровал свое «осмысление истории», что на протяжении ста семидесяти двух лет «Арион» понимали превратно. Наконец В. М. Есипов разгадал подлинную суть стихотворения и раскрыл ее в своей статье. Ситуация не слишком правдоподобна.

На самом деле Пушкин воплотил свои переживания и мысли до того небрежно и невнятно, что доставил читателям сомнительное удовольствие веками толковать «Арион» вкривь и вкось. И это не гипотеза, а наглядный факт, лишний раз подтвержденный стараниями В. М. Есипова.

Похоже, исследователь понимает сам, что из внушительного ряда перечисленных им «пловцов» выпадают все, в кого ни ткни. Видно же, что сам прием иносказания в данном случае глубоко порочен, и при попытке сопоставить тексту любые исторические реалии расползается по швам смысл произведения.

Ради подкрепления своей шаткой версии автор использует самый заезженный трюк пушкинистики, а именно, вольное жонглирование словами: «Погибли, как в прямом, так и в переносном смысле, и многие из названных нами выше лиц в реальной жизни: одни были казнены, другие сосланы, третьи, подобно Н. И. Тургеневу, оказались за границей, Карамзин, глубоко потрясенный восстанием декабристов, вскоре умер!»¹³³.

Втискивая неподатливые факты в рамки своей гипотезы, В. М. Есипов не брезгует здесь грубейшей подтасовкой, что не приветствовалось даже в советском литературоведении. Как известно, Карамзин умер 22 мая (3 июня) 1826 г. отнюдь не от нервической горячки, а от воспаления легких. В связи с восстанием декабристов он мог занедужить разве что разлитием желчи, судя по его письму от 19 декабря 1825 г. И. И. Дмитриеву: «Первые два выстрела рассеяли безумцев с „Полярною звездою“, Бестужевым, Рылеевым и достойными их клевретами… Я, мирный Историограф, алкал пушечного грома, будучи уверен, что не было иного способа прекратить мятежа»¹³⁴.