Загадка Пушкина полностью

И тогда неизбежно создается впечатление, что поэт выражает «эзоповским языком» примерно следующее. Восстание декабристов привело к их поражению, к позорной казни для одних, опале и ссылке для других, но «таинственный певец» не только уцелел, но легко отделался. Риза певца даже не порвана и не запачкалась, она лишь намокла. Смысл иносказания предельно ясен: репутация поэта в глазах высочайшего начальства оказалась подмоченной, и теперь он приводит ее в порядок — сушится в лучах монаршего благоволения.

Каким бы дурацким ни казалось такое прочтение концовки, достаточно заметить единожды этот побочный пародийный подтекст, и впоследствии от него уже не избавиться.

Согласно Д. Д. Благому, «Арион» представляет собой не просто аллегорию, а «художественное иносказание», «переключающее античную, эзоповскую традицию в реалистический план»¹⁴². Если мы попытаемся применить этот респектабельный тезис к заключительным строчкам стихотворения, то будем вынуждены зримо представить себе, как поэт щеголяет пред ликом государя-солнца без ризы, в костюме Адама. Возникает довольно-таки колоритный, но вполне объяснимый образ. Надо полагать, здесь подразумевается, что на достопамятной аудиенции в Чудовом дворце Пушкин полностью обнажил душу перед Николаем I и в награду оказался согрет царскими милостями.

Шутки шутками, но не приходится сомневаться, что Пушкин, завершая свой «гимн избавления», вполне сознательно упомянул солнце, олицетворяющее благодетельного монарха. С учетом этого обстоятельства мы наконец можем оценить в должной мере застенчивость поэта, опубликовавшего «Арион» с трехлетним запозданием, анонимно и в обход личной цензуры царя. Ведь Пушкин уже имел случай убедиться, к чему ведет избыточное подобострастие: в 1828 г. у Николая I хватило ума и такта, чтобы одобрить тошнотворно льстивое стихотворение «Друзьям», но запретить его публикацию¹⁴³.

Поэт попросту не заметил, какой пародийный клубок паразитических ассоциаций неумолимо влечет за собой уподобление царя солнцу. И приключился ляпсус гораздо похлеще, чем плеск весел и гимны певца, которые не нарушают тишины.

Тщательный анализ «Ариона» выявил целый букет несуразиц. И это не просто забавные разрозненные мелочи, а повторяющиеся структурные особенности, которые проецируются на творчество поэта в целом. Увы, из подмеченных нами пушкинских огрехов вытекают суждения обобщающего свойства. Накопилось достаточно оснований для итогового вывода, столь же непривычного, сколь неутешительного.

Итак, Пушкин слагал стихи довольно-таки бездумно, во всяком случае, не сверяясь тщательно с тем впечатлением, которое текст может произвести на читателя. В ходе работы над черновиком он не заботился об отсечении побочных смыслов и, более того, не замечал их вовсе. Рассмотренные нами казусы с «Посланием в Сибирь» и «Арионом» свидетельствуют об этом весьма наглядно.

При всей своей очевидности, наш вывод совершенно не вяжется с репутацией великого мастера, который отшлифовывал свои стихи до предельного совершенства с титаническим трудолюбием. Возникает необходимость рассмотреть и эту грань мифа о Пушкине.

До того, как пушкинские черновики стали доступными для исследователей, в воображении читателей прочно укоренилась легенда о том, что якобы Пушкин всегда творил экспромтом, непринужденно и легко, с прирожденной грацией и естественностью, наподобие того, как издает свои трели певчая пташка. Такое заблуждение проистекало из того, что пушкинской поэзии действительно присущи бесподобное изящество, богатство и обаяние интонации. Тем более, в юношеских стихах поэт нередко изображал себя «повесой праздным», гулякой и лентяем.

Впоследствии непосредственное изучение рукописей поэта породило в пушкинистике не менее легендарное представление о неистовом трудоголике, у которого лишь в результате огромной работы получались безукоризненные стихи. «Стиховая работа Пушкин, с опубликованием черновиков, совершенно разрушила ходкую в первой половине XIX в. (когда рукописи его были недоступны) легенду о Пушкине-экспромтере»¹⁴⁴, — отмечал Ю. Н. Тынянов.

Густо исчерканные пушкинские черновики неизменно вызывают слащавый восторг исследователей. В панегириках Великому Труженику Пушкину явственно звучат дидактические нотки, совсем уж неуместные применительно к поэту, который терпеть не мог душеспасительных рассусоливаний.

Приведу несколько характерных цитат.

Например, А. Г. Цейтлин пишет: «Пушкин ценен для нас своим художественным мастерством… своей высокой культурой неустанного творческого труда»¹⁴⁵.

Схожий поучительный тон слышится в словах В. В. Вересаева: «Та легкость и простота, которой мы изумляемся в стихах Пушкина, была плодом огромнейшего, никому со стороны не видного труда»¹⁴⁶.