Брат поэта вспоминает о той поре: «По выходе из Лицея Пушкин вполне воспользовался своею молодостью и независимостью. Его по очереди влекли к себе то большой свет, то шумные пиры, то закулисные тайны. Он жадно, бешено предавался всем наслаждениям». При этом литература отступила на задний план: «Поэзиею Пушкин занимался мимоходом, в минуты вдохновения»157.
Вчерашний лицеист будоражил умы старших собратьев по перу сочетанием яркого многообещающего таланта и редкостной лени.
Арзамасец А. И. Тургенев сообщает В. А. Жуковскому в письме от 12 ноября 1817 г. о том, что Пушкина-Сверчка ежедневно бранит «за его леность и нерадение о собственном образовании»158. Спустя год А. И. Тургенев сетует в письме П. А. Вяземскому: «Праздная леность, как грозный истребитель всего прекрасного и всякого таланта, парит над Пушкиным»159.
Той же осенью и К. Н. Батюшков высказывал, в свой черед, А. И. Тургеневу опасения, что, «как ни велик талант Сверчка, он его промотает»160.
Как видим, усидчивость и прилежание отнюдь не входили в число добродетелей молодого Пушкина. Однако и в зрелые годы он не слишком изменился.
П. Я. Чаадаев в письме Пушкину от 18 сентября 1831 г. добродушно замечает: «Нащокин говорит, что вы поразительно ленивы» (XIV, 227, 439 —
А в записках К. А. Полевого упомянут показательный эпизод: «У Пушкина был рукописный подстрочный перевод „Конрада Валенрода“, потому что наш поэт, восхищенный красотами подлинника, хотел, в изъявление своей дружбы к Мицкевичу, перевести всего „Валенрода“. Он сделал попытку, перевел начало, но увидел, как говорил он сам, что не умеет переводить, т. е. не умеет подчинить себя тяжелой работе переводчика»161.
Речь здесь идет о едва ли не лучшем из пушкинских переводов, «Сто лет минуло, как тевтон…» (III/1, 93–94), датируемом январем-мартом 1828 г. (III/2, 1156).
Помнится, лицейский надзиратель М. С. Пилецкий-Урбанович отмечал, что в характере его тринадцатилетнего питомца Александра «вообще мало постоянства и твердости»162. Судя по запискам Полевого, благотворных перемен не воспоследовало и на исходе третьего десятка лет.
Автор объемистого романа в стихах снабдил своего героя множеством личных черточек, и когда в первой главе сообщается, что «труд упорный» Онегину «был тошен» (ЕО, 1, XLIII), как ни странно, эти строки безусловно автопортретны. При всем своем виртуозном владении техникой стихосложения Пушкин был органически лишен способности к упорному систематическому труду.
Казалось бы, такой изъян для поэта несущественен. Но это лишь кажется. Если стихотворцу недостает упорства, чтобы стать кропотливым и въедливым редактором для самого себя, он рискует стать посмешищем. Даже колоссальный врожденный дар не избавит его от оплошностей и не защитит от критических уколов. И тем паче неповадно ему браться за крупные произведения, где нехватка прилежания становится гораздо заметней. Того и гляди, журнальные критики начнут попрекать водянистостью, безмыслием, верхоглядством, а могут и вовсе объявить с прискорбием, что подававший огромные надежды блистательный талант исписался вдрызг. Да-да, и такое в жизни бывает.
Теперь я приведу цитату, а вы, читатель, попробуйте угадать ее автора.
«По-видимому рассеянный и невнимательный, он из преподавания своих профессоров уносил более, нежели товарищи. Но все отличные способности и прекрасные понятия о назначении человека и гражданина не могли защитить его от тех недостатков, которые вредили его авторскому призванию. Он легко предавался излишней рассеянности. Не было у него этого постоянства в труде, этой любви к жизни созерцательной и стремления к высоким отдаленным целям».
Угадали, кто? Представьте себе, это написал не злоехидный пасквилянт Булгарин, не саркастический педант Воейков и не суровый глубокомысленный Надеждин. Так высказался близкий задушевный друг Пушкина, его преданный литературный соратник П. А. Плетнев163.
Скорей всего, именно слабохарактерностью и отсутствием усидчивости, а не высокой требовательностью к себе объясняется внушительное количество неоконченных пушкинских произведений и в стихах, и в прозе. Да и сам Пушкин признавался В. И. Далю в 1833 году: «Я на вашем месте сейчас бы написал роман, сейчас; вы не поверите, как мне хочется написать роман, но нет, не могу: у меня начато их три, — начну прекрасно, а там недостает терпения, не слажу»164.
Суммируя вышеизложенные свидетельства, приходится признать, что Пушкину были присущи рассеянность, невнимательность, торопливость, небрежность и лень. Это в один голос и независимо друг от друга отмечают наиболее близкие друзья и знакомые, которых никак нельзя заподозрить в предвзятости.
Приведенная мной подборка цитат выглядит карикатурным сгущением красок лишь по контрасту со слащавым мифом о безупречном Пушкине. И если она кажется нарочито однобокой, то лишь потому, что воспоминания современников поэта, увы, не содержат ни одного противоположного свидетельства.
