Процитировав пушкинский гимн Чуме, поэтесса в восторге вещала: «Самое замечательное, что мы все эти стихи любим, никто — не судим. Скажи кто-нибудь из нас это — в жизни, или, лучше, сделай (подожги дом, например, взорви мост), мы все очнемся и закричим: — преступление! Именно, очнемся — от чары, проснемся — от сна, того мертвого сна совести с бодрствующими в нем природными — нашими же — силами, в который нас повергли эти несколько размеренных строк»18.
Мне кажется, именно здесь Цветаева, сама того не сознавая, вдруг нащупала и разъяснила потайную сердцевину пушкинского мифа.
Конечно же, мысль о том, что на вершине великой русской литературы необходимо водрузить одного-единственного родоначальника и главного начальника, могла зародиться только в скособоченных советских мозгах. Да и утверждение о том, что один-единственный поэт может стать бесконечно близким каждому и всеми без исключения любимым, по сути своей тоталитарно и антикультурно.
Даже сознавая это, нельзя не подивиться тому, с каким искусством и размахом создан колоссальный пушкинский миф, как убрано и приглажено в нем все нечистое и неудобное, с какой причудливостью в Пушкине переплелись архетипические черты героя-солнца, мудрого прародителя, лихого Иванушки-дурачка, священного дитяти, дерзкого Прометея, безвинно убиенного пророка, и до чего всесторонне он утоляет жажду по святости, которой маялось атеистическое население СССР.
И все же, почему Сталин выбрал именно его?
Литературная значимость здесь абсолютно ни при чем, ведь на то, чтобы отодвинуть в тень гениального Достоевского, советской власти хватило бесстыдства. Разумеется, Пушкин «стал иконой»19, по выражению Б. В. Томашевского, еще до большевистской революции. Однако фантасмагорический пушкинский миф был разработан и вдолблен в общественное сознание только к концу 1930-х годов, и с тех пор он стал безальтернативным.
Нет ничего странного в том, что вождь коммунистической партии учредил должность вождя отечественной словесности. Но Сталина угораздило назначить генсеком российского литературного Олимпа столь же сиятельную, сколь и скандальную фигуру, после чего адские труды выпали на долю согбенных литературоведов, постаравшихся вытесать идеологически безупречного кумира из классово чуждого дворянина, впридачу бабника, дуэлянта, картежника, кутилы, сноба, монархиста и политического ренегата. Впрочем, в итоге пушкинский миф оказался сработан настолько добротно, что пережил крах всех прочих советских мифов.
Казалось бы, уму непостижимо, с какой стати бывший семинарист и виршеплет, стукач царской охранки, трусливый и безжалостный параноик, гроссмейстер аппаратных интриг с великолепным кадровым нюхом, подмявший под себя огромную страну, вдруг распорядился всячески прославить и возвеличить именно Пушкина, после чего в 1937 году, на пике кровавой вакханалии отпраздновали с бредовой пышностью столетний юбилей гибели поэта.
Спасибо Цветаевой за разгадку.
Кульминация пушкинского мифа кажется несуразной прихотью, мрачным бредом и случайным совпадением до тех пор, пока мы не поймем, что безошибочный выбор Сталина пал на поэта, который обладал замечательной способностью погружать совесть в «мертвый сон».
Такие качества писателя, как приспособленчество и подражательность, безусловно несовместимы с представлением о литературном величии. А поскольку Пушкин является гением, ему полагается быть основоположником, значит, новатором и, соответственно, нонконформистом.
Присмотревшись к этой гирлянде фальшивых титулов, прежде всего мы видим, что историческая роль и значение поэта раздуты самым бесцеремонным образом.
В первом издании Большой Советской энциклопедии (1940) Пушкин преподносится как «гениальный народный поэт, родоначальник новой русской литературы, создатель русского литературного языка»20 (Д. Я. Гершензон).
Столь пышная оценка пушкинских заслуг представляется широкой публике бесспорной по сей день. Например, в популярной брошюре из серии «100 человек, которые изменили ход истории», изданной в 2008 г., сказано: «Пушкин стоит у истоков новейшей русской литературы — причем это касается абсолютно всех ее „видов“ и „жанров“: поэзии, прозы, критики, драматургии. В сущности, он научил Россию говорить на современном русском языке»21.
Анонимный автор книжечки вполне здраво предупреждает о том, что «Пушкин, превращенный в бронзовый памятник, превращается в мертвый стереотип»22, но, похоже, и не догадывается, что легенда об отце-основателе русского языка и литературы имеет достаточно позднее происхождение.
Представление о том, будто писатель может в одиночку сформировать литературный язык и целиком преобразовать родимую словесность, отстоит слишком далеко от мало-мальского правдоподобия. На протяжении ста лет никто и не пытался приписывать Пушкину фантастическую роль праотца и демиурга.
