Загадка Пушкина полностью

Остается лишь пожалеть, что литературовед не подкрепил свое мнение конкретными примерами. Но можно лишь приветствовать то далеко не академическое простодушие, с которым А. С. Орлов подметил, что «несовершенства речи» у Пушкина вызваны необходимостью соблюсти стихотворный размер. Скажем прямо, стремление «измышлять для метра языковые новотворки» всегда было и остается прерогативой графоманов.

При всей своей живой текучести язык подчиняется строгим нормам. Отступление от них в поэзии допустимо, но только не ради того, чтобы кое-как втиснуть слова в строку.

Любое нарушение языковых норм, любое словотворчество всегда должно быть глубоко оправданным, исполненным смысла, должно проистекать из четко осознанной невозможности выразиться иначе. В противном случае это свидетельствует об авторской беспомощности либо небрежности, причем одно другого не лучше.

Из пушкинской переписки мы знаем, с какой нещадной зоркостью поэт подмечал языковые ляпсусы у Батюшкова, Кюхельбекера, Катенина, Рылеева, Вяземского. Однако собственные «несовершенства речи», увы, он замечал далеко не всегда.

В начале 1828 года Пушкин пишет: «Обряды и формы должны ли суеверно порабощать литературную совесть? Зачем писателю не повиноваться принятым обычаям в словесности своего народа, как он повинуется законам своего языка? Он должен владеть своим предметом, несмотря на затруднительность правил, как он обязан владеть языком, несмотря на грамматические оковы». («Письмо к издателю Московского Вестника», XI, 66).

В этих трех фразах поэт умудрился дважды вывихнуть порядок русских слов на французский манер («должны ли суеверно порабощать» и «принятым обычаям в словесности»). Как известно, свои первые стихотворения восьмилетний Александр Сергеевич сочинил на французском³⁴. Однако, судя по всему, и на протяжении всей жизни он то и дело мысленно сбивался на чужой язык.

Но гораздо важнее другое — то, что явственно прочитывается между строк. Пушкин не только считал кандалами для писателя естественное соблюдение норм языка, но и приравнял их по затруднительности к замшелым правилам классицизма. Неудобно ловить классика на проговорке, но вряд ли такие соображения могли прийти в голову безупречному стилисту и виртуозному стихотворцу.

В дореволюционную пору А. И. Кирпичников писал в энциклопедической статье о Пушкине: «То, по-видимому, неблагоприятное обстоятельство, что в детстве он свободней владел французским языком, чем родным, ему принесло только пользу: начав писать по-русски, он тем с большим вниманием прислушивался к правильной русской речи, с более строгой критикой относился к каждой своей фразе, часто к каждому слову, и стремился овладеть русским языком всесторонне»³⁵.

Почтительный энтузиазм профессора Кирпичникова отнюдь не разделял такой эрудированный и склонный к откровенности писатель, как В. В. Набоков. «Одна из сложностей, сопровождающих перевод „Евгения Онегина“ на английский, состоит в необходимости постоянно справляться с засильем галлицизмов и заимствований из французских поэтов»³⁶, — признавался он.

Уже во второй строфе «Евгения Онегина» Набоков отмечает у Пушкина «вымученное галльское клише», строку «Всевышней волею Зевеса» («par le suprême vouloir»). Дальнейшие страницы набоковского комментария прямо-таки кишат выражениями вроде «еще один галлицизм», «галльское построение фразы», «галлицизм XVIII в.», «распространенный галлицизм», «выражение вопиюще галльское», «вся строка есть неуклюжий галлицизм», «избитый галлицизм», «галльский риторический оборот» и так далее³⁷.

Приступая к переводу романа в стихах на английский, Набоков полагал, «что Пушкин мог совершенно изъясняться и по-английски, и по-немецки, и по-итальянски», но за пятнадцать лет работы выяснилось, что «на самом деле он из иностранных языков владел только французским, да и то в устарелом, привозном виде»³⁸. В третьем приложении к комменатрию дотошный переводчик десятками перечислил встретившиеся ему в пушкинском тексте французские «фразы и формулы, составные части которых уже к началу XIX в. потухли, давно потеряли способность взаимного оживления и существовали лишь в виде высохших клубков»³⁹. По его свидетельству, такие корявые галлицизмы, как «лоно тишины» («sem de la tranquillité»), «модная жена» («femme á la mode»), «без искусства» («sans art») и тому подобное, в «Евгении Онегине» встречаются сотнями.

Из подмеченного Набоковым прямо следует, что «отцом-основателем» русского литературного языка принято считать поэта, который в наиболее значительном своем произведении кое-как изъяснялся на ломаном волапюке, к тому же с примесью старомодной французской речи.

Шире говоря, у Пушкина и слог, и стилистические особенности, и даже образ мышления определялись иноземными образцами, впитанными, что называется, с материнским молоком. Меткая лицейская кличка «Француз»⁴⁰ вполне применима и к Пушкину-поэту, кстати, читавшему Байрона и Шекспира в плохоньких французских переводах Летурнера и Пишо⁴¹.