Загадка Пушкина полностью

По-видимому, досада оказалась такой жгучей, что Пушкин целиком отмел замечания Воейкова, включая даже несомненно точные. Спустя десять лет он не включил в реестр своих ошибок ни единого слова из обидной статьи, где наряду с комплиментами содержался обширный анализ разнокалиберных погрешностей.

Далее в пушкинских набросках «Опровержение на критики…» следует такой пассаж: «У нас многие (между прочими и г. Каченовский, которого, кажется, нельзя упрекнуть в незнании русского языка) спрягают: решаю, решаешь, решает, решаем, решаете, решают вместо решу, решишь и проч. Решу спрягается как грешу» (XI, 147, курсив автора).

Здесь Пушкин попросту запутался в трех глаголах: грешить, решить и решать. Однако в запальчивости он утверждает, что глаголы совершенного и несовершенного вида спрягаются одинаково — лишь на том основании, что они рифмуются между собой. А значит, по аналогии с «буду грешить», следует спрягать: «буду решить». Лингвистическое открытие, осененное столь высоким авторитетом, осталось втуне и, насколько мне известно, научному исследованию почему-то не подвергалось.

Тот обескураживающий факт, что Пушкин был не в ладах с грамматикой русского языка, сам поэт признавал с трогательной самонадеянностью, и даже бравировал этим. Сохранилось свидетельство современницы об эпизоде времен ссылки в Михайловском.

«Маменьке вздумалось, было, чтоб я принялась зубрить грамматику, да ведь какую, — ни больше, ни меньше, как ломоносовскую! Я принялась, было, но разумеется, это дело показалось мне адским мучением. — „Пушкин, заступитесь!“ Стал он говорить маменьке, и так убедительно, что она совсем смягчилась; когда же Пушкин сказал: „я вот отродясь не учил грамматики и никогда ее не знал, а слава Богу, пишу помаленьку и не совсем безграмотен“, — тогда маменька окончательно отставила Ломоносова»³⁰.

Самодовольство поэта не имело под собой достаточных оснований. В воспоминаниях Л. С. Пушкина о знаменитом брате читаем: «Аттестат, выданный ему из Лицея, свидетельствовал между прочим об отличных успехах его в фехтовании и танцевании и о посредственных в русском языке»³¹. Это, казалось бы, курьезное обстоятельство на самом деле глубоко симптоматично.

В большинстве изданий пушкинские тексты, разумеется, приведены в соответствие с грамматическими нормами. Но непосредственное знакомство с его черновиками производит удручающее впечатление, ибо каждая страница пестрит грубейшими орфографическими и пунктуационными ошибками. Увы, Пушкин был ужасающе, несусветно безграмотен.

Бесспорно, уровень грамотности является показателем общей культуры. Поэтому гений и демиург литературного языка, допускающий грубые ошибки чуть ли не в каждой фразе, выглядит, прямо скажем, экзотически.

Почетный титул «создатель русского литературного языка» накрепко прирос к Пушкину. Разумеется, литературоведение не имеет ничего общего с патентным бюро, а создателю литературного языка никаких преференций не полагается. Все равно как-то обидно за подлинного отца русского языка Ломоносова, не говоря уже о Карамзине, Жуковском и Батюшкове, у которых Пушкин учился поначалу, преодолевая влияние Державина. При этом до конца жизни поэт все же не обрел тонкого языкового чутья, грешил то галлицизмами, то старославянизмами.

С другой стороны, нелепо и несправедливо было бы отрицать, что именно под пером Пушкина русский язык в полной мере обрел и титаническую мощь, и колдовское обаяние. Бесспорным остается чеканное высказывание И. С. Тургенева: «Он дал окончательную обработку нашему языку, который теперь по своему богатству, силе, логике и красоте формы признается даже иностранными филологами едва ли не первым после древнегреческого»³².

И все-таки язык Пушкина, увы, сплошь и рядом бывает далеким от совершенства.

Поскольку такое утверждение выглядит кощунственным и еретическим, сошлюсь на цитату из статьи академика А. С. Орлова: «В прозе Пушкина несовершенства речи указать труднее, чем в стихах, где поэту приходилось, например, то избегать многосложных слов, то наоборот искать их, а временами и измышлять для метра языковые новотворки. Но даже явные как будто случаи несовершенств речи у Пушкина хотелось бы, да и возможно, объяснять как намеренные»³³.

Обратите внимание, ученый с подкупающей искренностью сознается в стремлении принимать желаемое за действительное: «хотелось бы, да и возможно». Если когда-нибудь пушкиноведение обзаведется гербом, эти слова могут украсить его в качестве девиза. Притом академик заведомо готов не верить глазам своим, ведь «случаи несовершенств», хоть и «явные», но «как будто», иными словами, померещились.