Дело тут не в табели о рангах, а в том, что ложное восприятие Пушкина как новатора и основоположника мешает правильному истолкованию его извилистого творческого пути. Вооружившись таким пониманием в целом, теперь можно перейти к разбору отдельных произведений.
Пожалуйста, запаситесь терпением, читатель. Нам предстоит рассмотреть довольно-таки объемистый пример, чтобы в итоге раскрыть одну из вековечных пушкинских тайн.
До сих пор литературоведы не смогли внятно разъяснить, как и почему Пушкин поспешно завершил длившуюся более семи лет работу над романом в стихах «Евгений Онегин».
Как известно, последнюю, восьмую главу поэт закончил в первую болдинскую осень, 25 сентября 1830 г. Тогда же он составил итоговый план романа в стихах, разбив его на три части по три главы (VI, 527), включая недописанное «Странствие» Онегина.
Между тем при публикации первой главы отдельной брошюркой (в феврале 1825 г.) авторское предисловие к ней начиналось так: «Вот начало большого стихотворения, которое, вероятно, не будет окончено» (VI, 638).
Отдельное издание шестой главы в 1828 г. оканчивалось словами: «Конец первой части» (VI, 641). Как отмечал И. М. Дьяконов, «это, учитывая дантовскую склонность Пушкина к числовой симметрии, безусловно значило, что в 1826–1828 гг. он задумал написать вторую часть из еще шести глав. При соотнесении с календарем это должно было завести действие романа в николаевскую эпоху — вероятно, до 1828 г.»84.
По свидетельству М. В. Юзефовича, в 1829 г. поэт ему рассказывал «довольно подробно все, что входило в первоначальный его замысел, по которому, между прочим, Онегин должен был или погибнуть на Кавказе, или попасть в число декабристов»85. Но уже в следующем году, не сумев дописать восьмую главу «Странствие» до полновесного объема, Пушкин ставит на ее место девятую, вдобавок зашифровывает десятую главу, а ее черновики сжигает. Вне всякого сомнения, поэт вдруг радикально перекроил и обкорнал свой роман в стихах.
Как минимум четырех глав из планировавшейся второй части читатели так и не дождались. Оба прижизненных издания «Евгения Онегина» (1833 и 1837 гг.) фактически оканчиваются восемнадцатью блеклыми строфами с довесками и огрызками (VI, 197–205) из предпоследней главы «Странствие», а последняя строка гласит: «Итак я жил тогда в Одессе…» (VI, 205). В современных изданиях эту нелепо вывихнутую концовку принято отбрасывать.
Надо полагать, у Пушкина имелись веские причины завершить и опубликовать стихотворный роман в таком вот напрочь изуродованном виде. Закрадывается впечатление, что «взыскательный художник» (III/1, 223), подобный «ветру и орлу» (V, 103), бросил «толпе, рабыне суеты» (V, 103) довольно-таки недозрелый, топорно завершенный «плод», но при этом руководствовался соображениями, не имевшими абсолютно ничего общего с элементарными требованиями художественности.
В толще мемуаров о Пушкине притаился забавный факт. Когда сестра поэта Ольга обвенчалась вопреки воле родителей с Н. И. Павлищевым 25 января 1828 года, брат ей вполне серьезно попенял: «Ты мне испортила моего Онегина: он должен был увезти Татьяну, а теперь… этого не сделает»86.
К тому времени Пушкин уже опубликовал шесть глав «Евгения Онегина» и работал над седьмой. Оказывается, сюжет «свободного романа» складывался безо всякого намерения, вне какой-либо художественной, идейной и психологической проблематики.
Извлечь хоть какой-то смысл из любовной интриги Евгения и Татьяны пытались многие, начиная с Белинского и кончая миллионами подростков, которые по сей день покорно корпят над школьными сочинениями о пушкинском шедевре. Как ни прискорбно, все эти усилия заведомо безуспешны, поскольку на самом деле Пушкин строил сюжетную канву, не мудрствуя лукаво, просто наобум.
Присмотревшись к восьмой, заключительной главе, мы обнаруживаем уйму всяческих странностей.
Прежде всего наше воображение будоражит скрытность Пушкина, который напрочь утаивает имя мужа Татьяны, называя его исключительно «генералом» и «князем». Хотя героиня вступила в законный брак, невесть почему ее новая фамилия остается для читателя тайной.
Обычно Пушкин уделяет много внимания деталям, даже пустячным мелочам. Из предыдущей главы известно, что к девице Лариной безуспешно сватались пушкинский кузен Буянов и Иван Петушков, а также за ней ухлестывал гусар Пыхтин (ЕО, 7, XXVI). Все трое упомянуты бегло, но у них по крайней мере имеются фамилии. Однако муж Татьяны и давний друг Онегина облечен полной анонимностью. По сравнению с ним более значительной фигурой выглядит незадачливый жених Петушков, у которого есть даже имя.
Такое важнейшее обстоятельство пушкинисты почему-то никак не комментируют. Отважусь исправить их упущение.
