Загадка Пушкина полностью

Таким образом, насильственный регресс народной ментальности к первобытнообщинным формам приносит властям предержащим ощутимые политические плоды. Вообще говоря, всякий раз, когда государственная пропаганда рисует нам светлый образ национального лидера, который своей благодетельной дланью избавил страну от грозной беды, у нас есть серьезный повод насторожиться. А что касается пушкинского мифа, над ним полезно как минимум трезво поразмыслить, чтобы лучше понять самих себя.

Везде и всегда Пушкин выступал в качестве подражателя успешным литературным образцам, а то и плагиатора, беззаботно присваивающего чужие строчки, метафоры, эпизоды и даже сюжеты.

Не приходится думать, будто литературные нравы той эпохи настолько отличались от нынешних, что плагиат считался в порядке вещей. Пушкин писал кн. П. А. Вяземскому в начале декабря 1823 г. из Одессы: «Меня ввел во искушение Бобров; он говорит в своей Тавриде: Под стражею скопцов Гарема. Мне хотелось что нибудь у него украсть а к тому-же я желал бы оставить рускому языку некоторую библейскую похабность» (XIII, 80). Как видим, поэт вполне сознавал, что заимствование чужих строчек является разновидностью кражи, то есть делом предосудительным.

При всем желании Пушкину нельзя поставить в заслугу ни единого литературного новшества, будь то крупного или даже малосущественного. Вплоть до того, что так называемая «онегинская строфа» вовсе им не изобретена, а позаимствована у кн. П. И. Шаликова, из его оды «Стихи Его Величеству Государю Императору Александру Первому на бессмертную победу пред стенами Лейпцига в Октябре 1813 года»⁵⁹.

«Пушкин не был нововводителем, — честно писал Н. Н. Страхов в 1874 г. — Он не создал никакой новой литературной формы и даже не пробовал создавать»⁶⁰.

Когда Ю. Н. Тынянов отмечал, что «Пушкин наследовал большой форме XVIII века, сделав большой формой мелочь карамзинистов»⁶¹(курсив автора), сквозь бесспорное замечание исследователя просвечивает исподволь вывод об унылой вторичности поэта, который умудрялся лишь по-своему комбинировать овладевшие его воображением готовые методы.

Между тем ныне под сенью пушкинского мифа культивируется совершенно ложное представление о Пушкине как о великом реформаторе русской поэзии.

Претензии на такую заслугу предъявлял и сам поэт. Некто А. С. Андреев оставил воспоминания о том, как он вместе с Дельвигом и Пушкиным посетил выставку картин на Невском проспекте в 1827 г. Завязалась беседа, и Пушкин высказался так: «Кисть, как перо: для одной — глаз, для другого — ухо. В Италии дошли до того, что копии с картин до того делают похожими, что, ставя одну оборот другой, не могут и лучшие знатоки отличить оригинала от копии. Да, это, как стихи, под известный каданс можно их наделать тысячи, и все они будут хороши. Я ударил об наковальню русского языка, и вышел стих, — и все начали писать хорошо»⁶².

Как видим, в ту пору расцвета своего таланта и славы Пушкин не видел разницы между поэтом и стихотворцем. Он всерьез полагал, что преуспеть в поэзии можно, имея лишь достаточно сноровки, чтобы следовать популярным образчикам просодии. По его мнению, читатели воспринимают стихи только ушами, а не сердцем и умом.

Вряд ли позволительно считать настолько нехитрую концепцию гениальным новшеством, а ведь именно ее исповедовал зрелый Пушкин. Сделав ставку исключительно на гармоническое благозвучие стиха, он и подвергся впоследствии публичному развенчанию, когда критики в один голос начали требовать от поэта не только «звуков сладких», но и мыслей.

Более того, блаженное самохвальство Пушкина не имело под собой достаточных оснований. На самом деле вовсе не он, а другой поэт «ударил об наковальню» и произвел решительный переворот в русском стихосложении.

В январе 1825 г. П. А. Плетнев утверждал в письме к Пушкину, что именно с Жуковского «начался у нас чистый поэтический язык» (XIII, 133), и его мнение вряд ли можно опровергнуть. Позднее, в уже цитировавшейся статье о Пушкине (1856) М. Н. Катков писал, что «самую славу создания нового стиха Пушкин разделяет со многими другими старейшими своими современниками, особенно с Жуковским, которого имя неразрывно связано с именем Пушкина»⁶³.

Что интересно, интуитивные суждения Плетнева и Каткова впоследствии научно обосновал А. Белый. Проведя статистический анализ метрики русских стихов от Ломоносова до Фета и Некрасова, исследователь с цифрами в руках выявил «сущность ритмического переворота в русской поэзии» и доказал, что «начало ему положил Жуковский, а продолжение этого переворота завершилось в пушкинской группе»⁶⁴.

Совсем незадолго до того, как пушкинский культ сделался непререкаемой догмой, в 1935 г. А. Г. Цейтлин на страницах «Литературной энциклопедии» указывал: «Автор „Онегина“ не был реформатором русского стихосложения (здесь он следовал за Ломоносовым, Державиным, Карамзиным и Жуковским); несмотря на это, его роль в развитии русского стиха велика и почетна. Пушкин наделяет свой стих предельной гибкостью»⁶⁵.