Но потом дело застопорилось. Как уже отмечалось, работа над злополучной седьмой главой у Пушкина продвигалась туго и закончилась в ноябре 1828 г., то есть спустя два года после того, как поэт поставил точку в предыдущей главе.
Надо сказать, его финансовые дела в то время шли блестяще. В мае 1828 г. Пушкин получает от А. Ф. Смирдина за переиздание «Кавказского пленника» и «Руслана и Людмилы» гонорар в размере семи тысяч рублей. Спустя год тот же издатель выплачивает поэту двенадцать тысяч рублей за право издания его стихотворений в четырех книгах99. В совокупности литературные заработки Пушкина достигают огромной суммы, двадцати тысяч рублей в год100. Таким образом, «бесценное золотое дно Онегин» уже не было главной статьей его доходов.
С другой же стороны, как уже отмечалось, опубликованная в марте 1830 г. седьмая глава «Евгения Онегина» удостоилась неблагоприятных отзывов. От внимания критиков не укрылось, что поэт, через силу продолжавший корпеть над романом, уныло влачится по накатанной колее, будучи не в силах придать повествованию свежесть и занимательность.
И вот в начале мая 1830 г. Пушкин интересуется в письме Плетневу: «Скажи: имело-ли влияние на разход Онегина, отзыв Сев. Пчелы? Это для меня любопытно» (XIV, 89). В последовавшем письме Плетнева от 21 мая 1830 г. этот вопрос остался без ответа, и немудрено. Вряд ли кто-либо мог с точностью выяснить по столичным пересудам и толкам, какое именно влияние на читательский спрос оказала разгромная булгаринская статья.
Между тем резкое охлаждение интереса к «Евгению Онегину» представлялось несомненным. К маю, то есть за первые два месяца, читатели раскупили около четверти тиража101 — примерно триста экземпляров седьмой главы. Это не шло ни в какое сравнение с бурным успехом первой главы в 1825 г., когда семьсот экземпляров распродали за две недели102.
Склонный винить в своих творческих неудачах кого угодно, кроме себя, автор «Евгения Онегина» явно считал главной причиной надвигавшегося коммерческого фиаско разгромную рецензию Булгарина. Впечатление от нее оказалось настолько сильным, что в декабре 1830 г. Пушкин сообщает Плетневу о своем намерении издать «Повести Белкина» анонимно: «Под моим имянем нельзя будет, ибо Булгарин заругает» (XIV, 133).
Делая в ноябре 1831 г. набросок предисловия к отдельному изданию последней главы «Евгения Онегина», он запальчиво писал: «При появлении VII песни Онегина журналы вообще отозвались об ней весьма неблагосклонно. Я бы охотно им поверил, если бы их приговор не слишком уж противоречил тому, что говорили они о прежних главах моего Романа. После неумеренных и незаслуженных похвал, коими осыпали 6 частей одного и того же сочинения, странно было мне читать, например, следующий отзыв» (VI, 541). После чего Пушкин выписал пространную цитату из приснопамятной статьи Булгарина, тем самым не позволяя усомниться, кого он считал своим главным обидчиком.
Поэт вовремя одумался и не отдал в печать эти простодушные сетования. Но благодаря им теперь легко понять, отчего «Евгений Онегин» оказался законченным неожиданно и поспешно, с немалым ущербом для композиции.
Торопливая перекройка, разумеется, не пошла пушкинскому произведению на пользу. «Важно, что обе главы — 7-я и „Странствие“, включая „декабристские строфы“ — были неспешным вступлением ко второй части романа, рассчитанной на еще четыре главы, кроме этих. Иначе они композиционно неоправданы»103, — отмечал И. М. Дьяконов, скрупулезно исследовавший развитие пушкинского замысла.
Судя по водянистой седьмой главе, Пушкин вполне мог бы продолжать свой безразмерный роман в том же духе, кое-как валить через пень колоду, нанизывая одну скучную строфу за другой. Казалось бы, ничто не могло нарушить блаженный симбиоз, в котором писатель пописывает, а читатель почитывает. Но жесткая рецензия в «Северной пчеле» отрезвила поэта, причем гораздо крепче, нежели обидные отзывы в «Московском телеграфе», «Галатее» и «Вестнике Европы» вместе взятые. А неутешительные сведения от книготорговцев вполне подтвердили правоту Булгарина. Автор нашумевшего романа в стихах явно выдохся, и публике его творение стало приедаться. Перед Пушкиным вплотную замаячила угроза потерять популярность, а соответственно, и рекордные барыши.
Интересно, что впоследствии, осенью 1835 г. Пушкин делает сразу три черновых стихотворных наброска в ответ на уговоры Плетнева продолжить работу над «Евгением Онегиным».
Доброхотные дружеские советы автору выглядят следующим образом:
