— Ой!.. — я сидел на лавочке у цирка, на площади Победы, рядом со старым Чаком.
— А? Что? — растеряно произнес я. — Что я не так сделал?
— Да нет, — улыбнулся старик. — Всё так. Но нам больше там сегодня делать нечего. Стороженко тогда забрали в участок, А меня классный надзиратель отвел домой, записал фамилию и сообщил в гимназию. Были неприятности… — Он замолк и вопросительно посмотрел на меня.
— Ах, да! Я же должен рассказать ему о том, что же сказал Рыжий Август Стороженко в кладовке. И я рассказал.
— Зелье-веселье… Смех-трава… Хм… — задумчиво проговорил старик.
— Эх! Вот бы узнать секрет этого зелья-веселья!.. Вот бы!.. — страстно воскликнул я.
И представилось мне вдруг: мальчишки хотят надо мной поиздеваться, посмеяться, а я хохочу, заливаюсь. И мальчишки оторопело переглядываются, растерянно замолкают. И уже не они, а я над ними смеюсь. Потому что знаю секрет смех-травы. Эх!
Чак посмотрел на меня сочувственно — будто прочитал мои мысли.
— А вы не спросили тогда Стороженко? — должен же я что-нибудь сказать.
— Не спросил. Не могу спросить. Не видел я его тогда больше. Выслали его из Киева. Я искал его, заходил к Иосифу, и к Федору Ивановичу. Но они тоже ничего не знали, ничего не могли сказать. Позднее уже ходили слухи, будто бы Стороженко выступал какое-то время в Одесском цирке. С той самой репризой, которую показывал Терезе. Выходит, кастрюлю кто-то из цирковых ему передал. Он её тогда в кладовке спрятал. А потом следы его теряются. Один раз я только слышал, вроде его и Терезу видели вместе на пароходе среди раненных красноармейцев. Это уже во время гражданской войны, в двадцатом году. Но это были слухи. Тереза после падения выздоровела, даже не стала калекой. Но в цирк не вернулась. Выступать под куполом уже не могла. Утратила кураж, как говорят циркачи, — Чак вздохнул и задумчиво посмотрел поверх моей головы куда-то в даль.
— А вы?.. Как сложилась потом ваша жизнь? — осторожно спросил я.
— Как сложилась? — старик усмехнулся. — Долго рассказывать… После этого я заболел цирком. Начал усиленно тренироваться, бегать в цирк. Только не в тот, на Николаевский, «Гиппо-палас» Крутикова, а в цирк Труцци, что размещался на Троицкой площади, за Троицким народным домом (теперь тут Театр оперетты). В «Гиппо-палас», сам понимаешь, мне нечего было и соваться. Управляющий цирком Анем и даже швейцар хорошо меня запомнили. Бегал я, бегал и в один прекрасный день бросил гимназию, сбежал из дома и с труппою Фронкарди начал странствовать по миру. И акробатом был, и воздушным гимнастом, и наездником… А потом клоуном. В гражданскую воевал у Щорса. Потом снова цирк. Потом, когда постарел, перешел в униформисты. У нас все так делают: когда уже не могут работать, как мы говорим, «работать номер», переходят в униформу, в инспектора манежа, в кассиры, конюхи, в уборщики даже, но только не уходят из цирка. И вот уже лет десять на пенсии. Тяжело стало, — старик вздохнул. — Ну, хорошо! Спасибо тебе! — Он нежно прижал меня к себе, поднялся. — Засиделись мы сегодня немного. Извини.
— Да вы что, что вы…
— Еще раз спасибо тебе, Стёпа. Ну, прощай! Хороший ты мальчик! — он еще раз прижал меня к себе, обнял.
— А… а… Голозубенецкого вы не видели больше? Что с ним стало потом?
— Голозубенецкий в гражданскую в банде Петлюры был, люто бился с красноармейцами, прославился своей жестокостью. Справедливая кара настигла его тут же, в Киеве. Судьба подготовила ему самому «смертельный номер». Убегая от щорсовцев, забрался он на крышу двенадцатиэтажного дома Гинзбурга, самого большого тогда в Киеве (на его месте Гостиница «Москва»), сорвался и…
— А рыжий Август? Анем?
— Рыжий Август через несколько дней куда-то неожиданно исчез. Никто не знал, куда он подевался. Все вещи его остались и в цирке, и в квартире, а сам он таинственно исчез. И ни письма не оставил, ничего. Анем, говорят, уехал за границу. Во всяком случае в послереволюционном цирке его уже не было. Только во время войны уже, в оккупированном Киеве… Но про это в другой раз. Если встретимся…
— Можно, я немного провожу вас? — не выдержав, с надеждой спросил я.
— Нет, не нужно, — устало улыбнулся он. — Спасибо тебе. Прощай.
И он пошел. Через несколько шагов вдруг исчез из моих глаз, смешавшись с прохожими. Хотя я очень старался не потерять его.
Я вздохнул.
Неужели это и правда конец моего необычного, просто чудесного приключения, о котором я даже рассказать никому не могу, потому что никто не поверит?
И когда старик исчез, я уже не был уверен, что это всё было по правде или почудилось мне в каком-то чудесном видении.
… В этот раз мама обратила внимание на мое состояние.
