Вдруг всхлипнул:
— Я… я за эти деньги, может, стал, а вы…
И вдруг, как на пружинах, подскочил (всё-таки он был циркачом!) и кинулся на деда. В его руке блеснул нож.
Но дед с невиданной для своего возраста ловкостью перехватил его руку, выкрутил так, что аж хрустнуло, — нож выпал на землю.
И снова Рыжий Август стоял на карачках перед дедом скрюченный, перекособоченный от боли и страха.
А дед спокойно смотрел на него и презрительно смеялся:
— А ты и вправду убийца. Только жалкий. Убийца-неудачник. Нужно бы мне было тебя раздавить как блоху. Потому ты же и меня убить хотел. Но я брезгую. Одно только скажу, — улыбка сразу пропала с его носатого и губастого лица, и оно стало страшным, — брысь из Киева! Чтобы и духу твоего вонючего не было! Я тебя отпускаю и даю полчаса. Нанимай коней и скачи на край света! Я наследник запорожцев. А козаки слов на ветер не бросали. Кыш!
Он повернул Рыжего Августа спиной к себе и лягнул его своей здоровенной босой ногой по спине. Рыжий Август сразу кинулся бежать.
А вслед ему катилось дедово веселое:
— Хи-хи-хи-хи!
Я почему-то подумал, что это, может, была последняя реприза Рыжего Августа, последний смех, который он вызвал у зрителя.
Теперь понятно, почему так неожиданно и загадочно исчез Рыжий Август, не сказав никому ничего, даже вещей своих не забрал.
Страх перед дедовой местью погнал его из Киева. Деньги у него были, и это его спасло. В цирке он уже не выступал. Занялся коммерцией в Сибири. Стал владельцем ювелирных магазинов, а потом… Да разве мог знать Хихиня кем станет Рыжий Август потом?
Старый Хихиня отсмеялся, сплюнул и начал ухаживать за цветами, высокий, костлявый, могучий, как та старая груша, что высилась над его куренем.
И, поливая цветы, дед весело напевал:
— Ой, уже чумак дочумаковался. Продал штаны да и за бока взялся.
Еще подыгрывал себе на сопелке, которую держал одной рукой.
Он мне очень понравился, этот старый Хихиня.
И хотя был он совсем не похож на моего дедушку Гришу, кое-то у них было общее — характер у них был похожий. И улыбка у них одинаково лучилась морщинками от глаз.
Я с нежностью смотрел на старого Хихиню, понимая, что сейчас, наверно, придется расстаться с ним и никогда больше его не увижу. Так мне не хотелось разлучаться! Так хотелось хоть словом перекинуться с ним.
Я подошел к Чаку, который все еще прятался за кустом дерезы, и рассказал ему то, что происходило в хате, что говорил дед о своем предке Тимохе Смеяне.
Чак внимательно выслушал, задумался.
— Скажите, а можно я немного поговорю с дедом Хихиней? — спросил я. — Однако придётся, наверно, вернуться нам сейчас назад в своё время. Можно?
— Ну что же… Давай. Идем, — решительно сказал Чак.
Я почувствовал, как налилось тяжестью мое тело, почувствовал под ногами земную твердь и сразу же оцарапался о дерезу.
В глазах старого Хихини появилось удивление, когда он увидел нас.
— Здравствуйте, дедушка! — хриплым от волнения голосом спросил я. — Здорово вы этого Рыжего Августа… Так ему и надо.
— А!.. Здорово, мальчики! — смешно открыл губастый рот дед. — Вы что — с неба упали? Как же это я вас не заметил?
— Почти, — весело сказал я. — Из тысяча девятьсот восемьдесят второго года мы.
— А-а… Ясно, — улыбнулся дед. — А почему это вам захотелось аж на семьдесят лет назад скакнуть?
— Да нас вот та самая смех-трава интересует. Зелье-веселье.
— И вас тоже. Ага.
— Скажите, а вы правду говорили Рыжему Августу или только так, чтобы отцепился?
— О чём?
— Ну, о том, что не знаете секрета смех-травы, про предка своего Тимоху Смеяна, который вроде знает тот секрет.
— А вы слышали?
— Я — нет, — сказал Чак. — А он слышал. Он невидим был.
— Ага. Ясно. Если невидимый, тогда мог.
— Так что? Правду вы говорили или…
— Правду. Я вообще не вру никогда и врунов не люблю. Поэтому и вам поверил. Потому что чувствую отчего-то, что не обманываете.
— Не врем, — как можно серьезней сказал я.
— Но теперь вы скажите, как там у вас в восемьдесят втором?
— Хорошо. Только… уроков много задают.
— Ясно. Уроков во все времена много задают. А царь какой? Как зовут?
— Нет никакого царя. Николай Второй — это же последний российский царь.
— Да ну!
— Точно! Через пять лет, в семнадцатом, революция грянет. И царя скинут. А потом помещиков и капиталистов. Народная власть будет, советская.
— Эх! Хотелось бы одним глазком взглянуть!
— Да посмотрите обоими. Пять лет не так уж и долго.
— Да старый я, всё-таки шестьдесят седьмой уже.
— Ну так что? — отозвался Чак. — Мне вот восемьдесят два.
— Смотри, как сохранились, — ехидно произнес Хихиня, и прищурившись оглядывал мальчишескую фигуру Чака в гимназической форме.
— Да не смотрите на него сейчас, — вступился я. — Сейчас ему двенадцать, как и мне. Потому что это же семьдесят лет назад. А меня совсем нет. Поэтому я и невидимым был. И материализовался, чтобы с вами поговорит. Специально. Вот еще немного поговорим и исчезнем.
Толстые губы Хихини округлились бубликом.
— Во-он оно что! Ясно.
Он всё-таки был необыкновенный дед, этот Хихиня. Его ничто не удивляло. Даже такая удивительная вещь, как люди из будущего. Чудаков ничто не удивляет.
