— Слушайте! — вдруг просветлел он. — Не знаю, как вы это делаете, но раз так, то сгоняйте, мальчишки, к моему предку Тимохе Смеяну, в тысяча шестьсот сорок восьмой год, и узнаете у него секрет зелья-веселья. Я бы и сам…
Он не договорил, потому что в это время его перебил звонкий женский голос:
— Ой, глядите, чтобы сами вы в Кирилловку не попали!
Мы обернулись.
Из-за хаты, раскрасневшись, с цепом[8] в руках, вынырнула та самая девушка, что привела Чака сюда.
— Ах вы бессовестные! — накинулась она на нас. — Издеваетесь над дедом! Насмехаетесь! Я всё-всё слышала! Ах вы! Вот я вас! Она махнула цепом.
Я не успел уклониться, и цеп ударил меня по голове. Бомм!.. В глазах у меня потемнело.
Я стоял рядом со старым Чаком в скверике на площади Богдана Хмельницкого. Голова у меня немного болела от удара цепом, но шишки не было. — Ты на девушку не обижайся, — улыбнулся Чак. — Она же думала, что мы издеваемся над Хихиней, защищала его от мальчишеских насмешек.
— Да я не обижаюсь. Я всё понимаю, — улыбнулся Я, почёсывая ушибленное место. — А этот Хихиня симпатичный. Понравился мне.
— И мне тоже. Хороший дед.
— А что это он про своего предка говорил?
— Ты же слышал: «Сгоняйте в тысяча шестьсот сорок восьмой, узнаете секрет зелья-веселья».
— Это он серьезно?
— Кто его знает?
— Но, может… А? — с надеждой глянул я на старого Чака.
Мне так понравилось это путешествие а прошлое. И так безудержно хотелось узнать секрет смех-травы, зелья-веселья, что делает людей веселыми и беззаботными, добрыми и остроумными на всю жизнь. А также счастливыми. Может же, и правда существует этот секрет и растет где-то в лесу или поле смех-трава, только людей не знают о ней.
Эх! Как бы оно мне сейчас пригодилось, это зелье-веселье!
Берегись тогда, проклятый Дмитруха! Безразличны мне были б твои насмешки, жужжание твоё мерзкое!
И ваше хихиканье подлое, Монькин, Галушкинский, Спасокукоцкий и Кукуевицкий!
ЭХ! Я бы тогда…
Чак как-то загадочно улыбнулся и сказал:
— Ну, хорошо… Будь здоров, Стёпа! Мне уже пора.
— До свидания. А когда увидимся? — робко спросил я, нарушая нашу договоренность.
— Не знаю, не знаю… — неуверенно ответил Чак. — Если нужно будет, я тебя разыщу.
И снова, как только он отошел от меня, то сразу потерялся из виду.
В отличии от нашей школы, где все уроки у нас были в одном классе, тут, в Киеве, ввели так называемую кабинетную систему. Это значит, что один урок в одном классе, другой — уже во втором, третий — еще в одном и так далее. Только прозвенел урок, бери вещи в охапку и айда, чтобы не опоздать. Потому что и позавтракать нужно, и сбегать, может, кое-куда. Оно, конечно, интересно (в каждом кабинете своя обстановка, свои научные приборы, своя аппаратура), но нужно всё время надо смотреть в оба, чтобы не растерять свое имущество.
Постоянно слышно:
— А где моя зоология?
— Ой, я кеды потерял!
— Люди! Тетради моей никто не видел?
Самые любимые мои уроки — это физкультура и труд. Кроме того, что они просто мне нравятся, люблю я их еще и потому, что на них никогда не плетусь в хвосте. Даже наоборот. И физкультурник Николай Еремеевич, и учитель труда Александр Иванович часто говорят:
— Вот берите пример с Наливайко! Молодец, Стёпа!
Игоря Дмитруху даже передергивало всего от этих слов. Но сделать он ничего не может. Несмотря на то, что его брат известный спортсмен, по заграницам разъезжает, я и бегаю, и прыгаю лучше Игоря. А про уроки труда и говорить нечего.
Уроки труда у нас с девчонками раздельные. Девочки в классе С Ириной Владимировной фартуки и «ночнушки» (ночные рубашки) шьют, а мы в мастерской с Александром Ивановичем слесарим. И Дмитруха, прямо скажем, в этом деле плетется в хвосте. Видно, дома никогда молотка в руках не держал. И Валера Галушкинский не очень большой умелец, и Спасокукоцкий и Кукуевицкий, да и Лёня Монькин (хотя этот немного лучше). А меня папа с мала приучал. И в мастерской я чувствую себя, как рыба в воде. И это игорево «Муха» в мастерской звучит как-то не очень слышно и даже не обидно.
Когда Сурен впервые пришел на урок труда, я уж так старался, так старался, как никогда. Но желаемого эффекта не вышло. Сурен то ли невнимательности, то ли ненароком сильно ударил себя по пальцу, даже под ногтем почернело, страшно смутился и уже реагировать на мои трудовые подвиги не мог.
Игорь Дмитруха неожиданно воспользовался этим:
— Муха, смотри, старается! Ишь! Аж капля на носу. Вот не люблю таких выскочек.
Спасокукоцкий и Кукуевицкий захихикали.
Не произвел я желаемого впечатления. Не вышло. Снова Игорь был сверху.
Прошло три дня после того, как я попрощался с Чаком. Он не появлялся. Мне уже даже начало казаться, что всё это мне приснилось, что никаких встреч с Чаком, никаких путешествий в прошлое не было.
