— Вечером 27 октября 1917 года в помещении театра Бергонье (теперь там театр имени Леси Украинки) проходил объединенный пленум Киевского Совета рабочих и солдатских депутатов с участием представителей от частей гарнизона, профсоюзов и фабзавкомов. С большой радостью была выслушан доклад победе Великой Октябрьской социалистической революции в Петрограде. И 27 октября Киевский комитет РСДРП(б) обратился к рабочим и солдатам Киева, призывая их поддержать Октябрьский переворот в Петрограде…
Я слушал и думал: «Ну кто, кто мне поверит, что я сам, собственными глазами видел этот театр Бергонье, — двухэтажный, с длинным, на весь тротуар, козырьком над входом, такой непохожий на сегодняшний театр имени Леси Украинки?! Никто мне не поверит!!»
А экскурсовод продолжала рассказывать. Как героически боролись арсенальцы в октябре семнадцатого за власть Советов. Но победой рабочих и солдат воспользовались буржуазно-националистическая Центральная Рада, которая взяла курс на отрыв Украины от Советской России, на развязывание братоубийственной войны. Нанеся восстанию предательский удар в спину, Центральная Рада установила режим кровавой диктатуры. Но под руководством большевистской партии в Киеве с новой силой развернулось борьба против контрреволюции.
В Харькове состоялся Первый Всеукраинский съезд рабочих и солдатских депутатов, который провозгласил Украину Советской республикой. Революционные войска двинулись на Киев, где засела Центральная Рада. Наступление развивалось успешно, и в середине января войска приблизились к Киеву.
15 января под руководством ревкома, возглавляемым Андреем Ивановичем, в Киеве началось вооруженное восстание, центром которого снова стал завод «Арсенал».
— А теперь посмотрите диораму «Январское восстание 1918». — Экскурсовод нажала кнопку, и в глубине второго зала вспыхнул свет.
Мы очень удивились. Всё было как живое.
На переднем плане настоящая мостовая, мешки, бочки, колеса, перевернутый сломанный ларёк с вывеской «Иконная лавка Киево-Никольского собора», чугунные люки, деревце. И весь этот живой предметный план переходит незаметно в огромную, на всю стену, полукругом картину. А на этой картине — панорама восстания.
В центре — баррикада, трамвайная платформа, на ней повстанцы. Слева — церковь, тот самый Никольский собор (так называемый «Малый Никола»), а за ним высилась звонница «Большого Николы» — Войсковой Никольский собор, что стоял на месте нынешнего городского Дворца пионеров.
Перед собором афишная тумба, распряженная пролетка с откинутым верхом, рядом на коне повстанец. Около него совсем маленький мальчик с корзиной.
За баррикадою в глубине — этот самый знаменитый, побитый пулями двухэтажный угловой корпус «Арсенала», где и разместился сейчас музей. Весь в дыму, в огне.
Справа — разрушенная стена с амбразурой. На стене порванная афиша «Энеиды». В проломе стены установлен пулемет, возле него два солдата, один с Георгиевским крестом на груди. Стреляют из пулемета по броневику, по казакам, что, размахивая саблями, рвутся на конях на баррикаду.
За баррикадой старушка в платке перевязывает раненого. Женщины сражаются вместе с мужчинами. И юные повстанцы тут же…
Бомм!
Это ударили в колокола на звоннице «Большого Николы», или…
На миг потемнело у меня в глазах… И сразу исчез музей, экскурсовод, Лина Митрофановна, весь наш класс. Задвигалось всё на баррикаде и вокруг неё. Забабахали выстрелы, застрочил пулемет. Цокают казачьи кони по мостовой. Закипел бой…
Я успел заметить на баррикаде своего знакомого — бывшего арсенальца, а потом пиротехника Федора Ивановича Смирнова, седовласого, с черными бровями и черными, по-молодецки закрученными вверх усиками. Из-под расстегнутого пальто с бархатным воротником выглядывала белая накрахмаленная рубашка. Федор Иванович размахнулся и ловко кинул под колеса броневика гранату. Броневик остановился.
Неожиданно на баррикаде выросла высокая костлявая фигура деда Хихини.
Без оружия, с пустыми руками, переступив через баррикаду, двигался дед навстречу казакам.
Вот уже один из казаков взмахнул саблей. Но старый Хихиня ловко перехватил своей огромной рукой его руку, дернул — сабля со звоном упала на мостовую, а сам казак, стянутый дедом с коня, свалился на землю.
— Эх ты! — засмеялся дед, наступая ногой на поверженного врага. — Казак! Кизяк ты, а не казак! Только звание казака мараешь! Против народа воюете, господам предались. Приспешники. Да я б…
Дед не договорил, схватился за грудь, сквозь потекла кровь. Вражеская пуля попала ему в грудь. Он зашатался и, словно исполинское могучее дерево, медленно опустился на землю.
— Дедушка! — бросился я к нему. — Дедушка! Дед открыл глаза
— А-а, это ты, не удивился он. — Вот видишь дожил я таки до революции. И теперь спокойно умираю.
— Не умирайте! Не умирайте, дедушка! — закричал я.
— Эх, вернуться бы мне хоть на миг в свое детство. сказать бы дядьке Николе, что… сбылись слова Тараса Шевченко…
— А вы разве знали Шевченко?
— То-то и оно, сынок, — улыбнулся Хихиня. — В восемьсот пятьдесят девятом он же на Приорке жил, по соседству…
