А потом Спасокукоцкий и Кукуевицкий показали акробатический этюд. Правда, не совсем удачно. Спасокукоцкий забрался на плечи Кукевицкому, но тот не выдержал и упал. И Спасокукоцкий шлепнулся на пол. Однако они не растерялись, а сделали вид, словно так и нужно, будто-бы этюд был юмористический. А потом начали говорить, кто кем будет.
Ну. Сурен, Таня Верба и Виталик Дяченко, ясное дело, артистами. Меня как-то по инерции тоже в артисты записали. Я не стал очень спорить, пусть считают: клоуны — тоже артисты.
Игорь Дмитруха сказал, что он, наверно, будет пограничником, начальником заставы.
Валера Галушкинский еще с детского сада мечтал стать капитаном дальнего плавания.
Спасокукоцкий и Кукуевицкий собрались в космос, они не сомневались, что станут космонавтами. Небольшие, крепенькие, собираются спортом заниматься — как раз то, что надо.
Лёня Монькин интересовался филателией, то есть собиранием марок, и поэтому решил связать свою жизнь с магазином «Филателия» — хотел быть директором этого магазина. Тут Александр Иванович не выдержал:
— Ты смотри! Одни артисты и космонавты! Еще и директор! И ни одного рабочего. А кто же вас, артисты, кормить и одевать будет? Да и в космос вас еще запустить надо. Кто это будет делать? А? Ну, артисты!.. Все опустили глаза. И правда, вышло как-то не так.
Время так быстро бежало, что мы не успели оглянуться, как надо ехать к Бондаренко за родителями Сурена, за вещами, а потом в аэропорт Борисполь. Ехали на том самом студийном автобусе. Все решили провожать в аэропорт. Только несколько учеников, у которых были важные причины, а также Ольга Степановна и Ирина Владимировна, которые куда-то спешили, вышли по дороге.
После того как в автобус подсели Бондаренко и родители Сурена, стало еще веселее и шумнее. Всю дорогу папа Сурена и Бондаренко обнимались друг с другом и режиссером Виктором Михайловичем, и то и дело порывались петь. Но ни одной песни так и не спели.
Таких шумных проводов Бориспольский аэропорт, наверно, давно не видел и не слышал.
— Тихо! Тихо1 Мы не услышим, как объявят посадку на наш самолёт! — время от времени кричала Лина Митрофановна. Она почему-то считала себя главной ответственной за проводы.
И вот, когда уже объявили таки посадку на самолёт Киев-Ереван и все начали торопливо обниматься, Сурен вдруг бросился ко мне, обнял за шею и горячо зашептал прямо в ухо:
— Степанян! Чтобы ты знал! Муха по-армянски — чанч! Понимаешь? Чанч! Только пока что — тс-сс!.. Никому!
Я раскрыл рот, но… и не смог, не успел ничего сказать. Сурен уже бежал к родителям, которые махали ему из очереди, что двигалась сквозь узкие двери на лётное поле.
— Что? Что он сказал тебе? — подбежали ко мне Спасокукоцкий, Кукуевицкий и Галушкинский.
— Ничего… особенного… Сказал, что я хороший парень и вы должны хорошо ко мне относится. Вот!
— Хи-хи! — засмеялся Глалушкинский. Спасокукоцкий и Кукуевицкий засмеялись тоже. Но добродушно, незлобиво. Время издевательств надо мной прошло навсегда.
В голове моей неразбериха, хаос.
Разные, совсем противоположные мысли и чувства громоздятся, лезут друг на друга и путаются.
Я еще не могу опомниться от радостного потрясения на киностудии, когда мой шестой «Б», наконец, признал меня, принял в свой дружный коллектив и из затравленного Мухи я стал чуть ли не героем, которому все аплодируют и кричат «Молодец!».
Но всё-таки — нет! Герой не я. Герой всё-таки — Сурен! Сурен! Суренчик! Это же надо! Такое выдумать: будто бы Сурен по-армянски — муха. И только для того выдумать, чтобы мальчишки перестали меня дразнить. А смог бы я так сделать? Наверно, просто не додумался бы. А почему? Потому что много думаю о себе, думаю только о себе, о своих переживаниях. Но ведь всё это время, все эти почти два месяца я думал лишь о том, как бы утвердиться мне в новом классе, как победить мальчишек, которые издевались надо мной, как бы утереть им нос. А иногда разве не подумывал я даже о том, чтобы отомстить им? Подумывал. Ой, подумывал! Что только я им в мыслях не желал, даже стыдно вспоминать.
И, честно признаюсь, как хотелось мне раскрыть секрет этого зелья-веселья, смех-травы — для себя. Только для себя! Чтобы смеяться им всем в лицо, чтобы никакое из издевательство не могло меня выбить из колеи, чтобы наоборот, я над ними мог сколько угодно издеваться и смеяться.
