— Да ты что? Что с тобою? — первая ко мне бросилась мать Сурена. — О-о-о! — не отвечая, кричал я. Все обступили меня. — Да что ты? Что с тобой, мальчик? Что у тебя болит? Ухо? Что такое? Но я не отвечал. Держал паузу, как говорят артисты.
Нужно было тянуть время.
Я только мотал головой, держась за ухо. И то выл в полный голос, то переходил на тихое скуление и подавал сигналы, как спутник: — Пи-пи-пи-пи-пи-пи!..
Наконец, когда держать паузу было бы уже глупо, я проговорил: — О-о-о!.. Что-то в ухо влетело! О-о-о!.. Ш-т-пи-пи-пи!.. О-о-о!.. И вдруг, повернувшись к Монькину, ткнул в него пальцем: — Это он! Он мне что-то кинул! О-о-о!.. Мстительное всё-таки существо — человек!
Монькин оторопело раскрыл рот… И тут молниеносно среагировал Игорь Дмитруха.
Чтобы Монькин не успел ничего сказать, Игорь размахнулся, будто хотел ударить его портфелем по голове. — Ой! — воскликнул Монькин.
— что ты наделал? Видишь, как человек страдает! — с благородным гневом крикнул Дмитруха.
Вышло всё очень натурально. И тут ко мне бросился Сурен. — Ему нужно ко врачу! Немедленно! Срочно! Идём! Быстрее! — и начал тянуть меня на лестницу. И этим испортил всю натуральность. Почувствовав фальшь, я растерянно замолк. Воцарилась тишина. Взрослые начали переглядываться и едва заметно улыбаться.
— Ну, как? — неожиданно наклонилась надо мной жена Бондаренко. — Может, вылетело. Деваться было некуда.
— О!.. Вылетело! — с радостным удивлением, словно вправду почувствовав облегчение, улыбнулся я. Все захохотали. Но дело было сделано.
— Ну, хватит, бегите, — махнула нам жена Бондаренко. С сам Бондаренко пробасил: — Творческую встречу юного киноактера со строителями на этом объявляю закрытой! Все снова захохотали. Когда мы вышли со строительной площадки, Сурен воскликнул: — Ну, Степанян!.. Ну! Я скромно опустил глаза.
— Да при чём тут я? Это же он мне и вправду… — я кивнул на Монькина.
— Да ну?! — Сурен недоверчиво обвел всех взглядом.
— Точно! — сказал я. Дмитруха молча отвернулся.
Нужно же было как-то компенсировать Монькину тот замах портфелем. Ни за что ни про что чуть не пострадал мальчишка.
— Ну, Монькин!.. Ну, молоток! — хлопнул его по плечу Сурен. Монькин только улыбнулся — он не стал возражать. А мне наградой был долгий благодарный взгляд Туси Мороз.
В метро на Сурена напало позднее раскаяние:
— У-у-у!.. Олух я, олух! — бил он себя кулаком по голове. — Ну почему, почему я им не рассказал о съёмках? Почему? Они так просили, а я… у-у-у, слабак!
Мы понимающе улыбались. И снова в моем сознании всплыла рыжая Гафийка Остапчук. Честно говоря, это же не я, это она выручила Сурена.
Это она когда-то устроила вот такое с ухом на уроке, не приготовив домашнего задания. И именно этим пленило моё сердце выдумщика и шутника.
…Гафийка стояла на солнцепеке, приставив к глазам козырьком руку.
Потом помахала мне, прощаясь, и начала отдаляться, отдаляться… И вдруг я почувствовал, что у меня исчезло чувство вины перед ней. Словно она простила меня.
Сегодня мы прощаемся с Суреном.
Сразу после уроков к школе подъехал автобус киностудии имени Довженко, который прислал за нами режиссер Сурена Виктор Михайлович. Он пригласил нас всех, весь класс и учителей, на экскурсию по киностудии и на прощальный обед.
С нами поехали и Лина Митрофановна, классный руководитель, и Тина Гавриловна, и Ольга Степановна, и Ирина Владимировна, и Александр Иванович, и даже завуч Вера Яковлевна. Естественно, на киностудию всем интересно поехать.
Режиссер Виктор Михайлович, веселый подвижный дядечка с седой головой и загорелым, почти черным лицом, долго водил на по киностудии. Сперва показывал территорию, потом павильоны. Территория была очень красивая, повсюду деревья, словно в парке. Большую часть её занимал прекрасный яблоневый сад, собственноручно посаженный знаменитым кинорежиссером Александром Довженко, чьё имя носит киностудия. Даже настоящий прудик был с плакучими ивами и камышом. А за прудиком большой искусственный бассейн с водой, за которым возвышалась здоровенная стена, а на ней… нарисованное небо — синее небо с белыми облачками. Это был специальный бассейн для комбинированных съёмок, пояснил нам Виктор Михайлович. В нём пускали макеты кораблей, устраивали морские бои, бури, штормы и другие морские неприятности, которые на натуре снять невозможно. Потом он повел нас в павильон.
Павильоны были громадными. Потолки, испещренные сплетением железных реек, терялись в темноте где-то высоко-высоко вверху. А внизу стояли декорации каких-то кусков квартир, разрезанные то вдоль, то поперек сельских хат, улиц и дворов…
