— О нем знают и в городе, и при дворе. Вы сами часто о нем рассказываете.
— Сдаюсь! Впрочем, если говорить честно, это скорее кабинет моего отца, он начал собирать коллекцию. Я всего лишь продолжил. Во время своих путешествий он всегда приобретал вещи, казавшиеся ему необычными. И вслед за ним я тоже стал привозить из путешествий всякую всячину.
Трапеза подходила к концу. Общая беседа распалась. Пиньо, прекрасно осведомленный о слабостях друга, а потому опасаясь, что с ним может случиться приступ меланхолии, принялся убеждать его, что реплика Бальбастра прозвучала скорее легкомысленно, нежели злонамеренно. Принесли десерты на выбор: сладкие пироги, марципаны, конфитюры и желе. Стол буквально ломился от сладкого. В довершение подали ликеры, после которых всех охватила сладкая послеобеденная дремота.
Хлопнув в ладоши, Ноблекур пригласил гостей проследовать за ним. Пройдя через библиотеку, он подошел к двери кабинета, достал ключик, прикрепленный к цепочке от часов, и отпер дверь. В комнате не было окон, и поначалу никто не мог ничего разглядеть. Хозяин зажег две свечи, стоявшие на маленьком столике. В витринах, занимавших три стены снизу доверху, красовались диковинные штучки: раковины, засушенные растения, старинное оружие, редкие фарфоровые изделия, экзотические ткани, кристаллы и минералы необычных форм и расцветок. В сосудах, наполненных жидкостями, тревожно колыхалась белая губчатая масса, напоминавшая пучок бесформенных личинок. Больше всего внимание посетителей привлекло резное панно в раме из гладкого позолоченного дерева. Оно изображало кладбище ночью; приоткрытые гробы позволяли видеть полуразложившиеся тела и клубы червей и прочей ползающей нечисти, вырезанной и вылепленной из воска так натурально, что, казалось, стоило на них взглянуть, и они оживали.
— Господи, что это за кошмар? — спросил отец Грегуар.
Ноблекур задумался, а потом ответил:
— В юности отец много путешествовал, в частности он проехал всю Италию. Там ему рассказали историю, похожую на сказку. В 1665 году в Палермо, на Сицилии, родился мальчик, названный Дзумбо. Он воспитывался в иезуитском коллеже в Сиракузах, где, будучи еще совсем ребенком, увидел мрачные украшения святилищ Общества Иисуса, без сомнения, отвечавшие его девизу «Perinde ас cadaver»[49], и они произвели на него неизгладимое впечатление. Став священником, он вскоре заделался специалистом по изготовлению восковых картин и анатомических моделей. Одну из таких картин вы видите перед собой. Картины разложения привлекали внимание к зримой стороне смерти, являя верующим сцены, которые в реальной жизни не вызывают ничего, кроме ужаса и отвращения.
— Но, — спросил Пиньо, — какова цель создания подобных картин?
— Напомнить о покаянии и склонить к обращению. Дзумбо путешествовал, работал во Флоренции, Генуе и Болонье. Во Флоренции он создал несколько картин, с анатомической четкостью изображавших разложение тела. Одна из них, выполненная по заказу великого герцога Козимо III, посвящена сифилису: зять Козимо, курфюрст Баварский, страдал от этого недуга. В 1695 году мой отец встретил мастера и купил у него картину под названием «Кладбище». В то время Дзумбо вместе с Дену изготовлял восковые головы и воссоздавал фигуру женщины, скончавшейся в родах, которую ему удалось сохранить, покрыв толстым слоем воска. Благодаря удивительной колористической палитре его произведения практически не отличались от подлинных объектов. В Париже его принимали в Академии медицины, где он представил свои работы. Он скончался в Париже в 1701 году, не доведя до конца тяжбу с Дену, претендовавшим на звание изобретателя способа консервации тела с помощью воска.
Все умолкли, поглощенные созерцанием того, чему не имелось названия. Никто больше не хотел осматривать редкости. В отличие от остальных гостей, на Николя восковая картина впечатления не произвела: он успел повидать вещи гораздо более неприятные. Его внимание привлекло большое распятие, висевшее напротив одной из витрин. Он спросил о нем у Ноблекура, и тот с улыбкой ответил:
— А, это не экспонат. Не желая прослыть янсенистом, я поместил его сюда. Верите ли, это подарок комиссара Лардена. Но так как он не был ни святошей, ни прозелитом, то я не понял смысла ни подарка, ни коротенького послания, его сопровождавшего. Эту загадку я до сих пор не разгадал.
Он взял листок бумаги, обмотанный вокруг перекладины креста, и Николя с изумлением обнаружил, что написанные там строки явно составляют некую общность с текстом записки, найденной им у себя в кармане на улице Блан-Манто:
— Сами видите, понять нельзя ничего, — продолжал Ноблекур. — Это распятие янсенистов. Христос изображен на нем со сложенными руками — видимо, для того, чтобы наши сердца открывались к нему навстречу: во всяком случае, я не понимаю этот текст.
— Нельзя ли мне взять у вас эту записку? — тихо спросил Николя.
— Разумеется. Подозреваю, в ней заключен какой-то скрытый смысл.
