Адриан Сальва и отец Мореше уже почти час молча прогуливались по Риму, окрашенному в желтые и оранжевые тона чудесного летнего вечера. Мысли обоих тоже медленно брели в ритме их шагов. Им навстречу шли молодые болтливые люди. Не торопясь, проезжали автомобили. Это было самое время покрасоваться перед восторженными взглядами любопытных, сгрудившихся на террасах. Однако ни Сальва, ни Мореше не обращали ни малейшего внимания на эту детскую комедию тщеславной суеты.
Они вышли на Пьяцца-Навона. В другое время они, возможно, остановились бы, чтобы полюбоваться игрой воды и света над фонтанами Нептуна и Моро. Но сейчас, погруженные в глубокие раздумья, смешанные с неясными мечтаниями, они продолжали свой путь, шагая рядом и при этом каждый сам по себе в своем одиночестве.
Мореше вспоминал последние страницы “Жития”, которые перевел им нунций Караколли. В самом деле, разве не тогда, когда Церковь стала составной частью империи, начались отклонения, значительно позже позволившие некоему Ренану заявить, что там, где ожидали Христа, возникла Церковь? Но могло ли случиться иначе? Ведь как ни призывал святой Франциск к убогости и невинности, римская помпезность подчинила себе и его, соорудив в честь poverello[52] двухэтажный собор.
Когда-то один иезуит перевел с эфиопского языка плотницкую легенду, напоминавшую “Житие Гамальдона”, травестированное польским фальсификатором. Там рассказывалось об Авеле, кочевнике, который находил себе приют под кронами деревьев, строя шалаши, прежде чем отправиться в свое вечное путешествие. А рядом с ним жил Каин, земледелец, привязанный к земле,— он построил свое жилище из камня, он, цивилизатор, в будущем убийца своего брата. С одной стороны, дерево, рост, а с другой — камень, строительство. И средневековые плотники, не без умысла, провозгласили Христа своим покровителем, изображая его садовником, спасенным из каменного заточения гробницы.
В эту минуту Мореше вспомнило знаменитое противопоставление, которое возникло еще на заре христианства между Церковью Петра[53] и Церковью Иоанна, так, будто бы первая действительно была связана с камнем, а вторая — с деревом, которое по какой-то грозной аналогии превратилось в Дерево Евсевия, на вершине которого находилась Мария. Отсюда и слова Христа на кресте: “Се Матерь твоя; Жено, се сын Твой” и ответ Иисуса Симону, когда тот спрашивает: “А что Ты сделаешь с Иоанном?” — “Я сохраню его до конца света".
Мореше с удовольствием побеседовал бы со своим спутником об этой Иоанновой традиции, которая протянулась через века, но он чувствовал, что Адриан полностью погружен в собственные размышления, и не хотел ему мешать. И действительно, пока иезуит отдавался своим умозрительным теориям духовного порядка, Сальва восстанавливал в памяти события, которые сорок лет назад стали прелюдией к скоропостижной смерти его дорогой Изианы, младшей дочери князя Ринальди да Понте.
Нет, она не была его любовницей. Они, конечно же, хотели бы выйти за пределы той привязанности, которая, в тени кафе или парков, бросала их в объятия друг друга, но уважение, которое они испытывали к своей дружбе, не позволяло им ее испортить. Адриан приехал в Рим на каникулы, исполненный решимости посетить как можно больше музеев и катакомб. Но встреча в поезде с этой девушкой все изменила.
Почему старый профессор в этот теплый летний вечер поддался искушению возвратиться в прошлое, которое так долго пытался забыть? Вне всякого сомнения потому, что он понял, что ему следует наконец посмотреть правде в лицо, а не просто сопоставлять ситуации, как это он привык делать в течение всей своей жизни. Ненавязчивое присутствие Мореше побуждало к этому.
“Никогда не верь в то, во что ты веришь” — такими были последние слова Изианы перед тем, как она бросилась в реку. То ли она хотела этим сказать, что всё — иллюзия, вплоть до ее собственного исчезновения? То ли, наоборот, пыталась преодолеть веру, чтобы достичь убежденности? А может быть, эту фразу, такую тяжеловесную в устах юной девушки, она просто механически заучила и использовала в тот трагический миг в качестве финальной реплики актера, уходящего со сцены?
Адриан Сальва никогда не верил в сверхчувственное, в откровение, во все те понятия, которые образуют фундамент религий. Он верил в изобретательный гений человека, в его способность измышлять самые экстравагантные системы для заполнения Великого Отсутствия. С его точки зрения, люди создали Бога, чтобы наполнить смыслом пустоту вселенской загадки и чтобы озвучить, насколько это возможно, глубокое молчание, противостоящее самым существенным вопросам бытия. Однако не были ли эти вопросы иллюзией? Впрочем, Адриан не мог представить себе, что с исчезновением последнего человека, вселенная больше не будет мыслиться. Ибо что это за мир, которого никто не рассматривает? Но ведь и до возникновения жизни небесные светила уже вращались. Кто тогда ощущал материю?
— Мореше, что такое вера?
Вопрос сам собой сорвался с его губ. Иезуит, казалось, не удивился.
— Это верность.
— Верность чему?
