— Некой памяти. Той, которая находится где-то по ту сторону воспоминаний и глубоко внедрена в каждого человека.
— То, что ты называешь “память”, я воспринимаю как отсутствие, пустоту,— бросил Сальва.
— Пустота зовет пустоту,— изрек Мореше.
Они молча продолжали свою прогулку. Потом, когда они вышли на Кампо Сан-Спирито, где возвышалось здание Братства Иисуса, Мореше сказал:
— Убить смерть в себе самом и в мире — вот единственная цель. Вера создает идолов, а всякий идол смертоносен, потому что он не что иное, как проекция нашего “я”. Идти надо к иконе, потому что она творит смысл и жизнь. Можешь ли ты понять это, старый резонер?
Сальва плохо понимал, что именно его друг называет иконой, и хотя он не сомневался в его интеллектуальной честности, он все же спросил себя, а не было ли это обыкновенным пируэтом словесной эквилибристики. Зато напоминание об идоле задело его за живое. В самом деле, разве человек не создает идолов, в которых он вкладывает собственное “я”? Впрочем, язык — разве он не главный из этих идолов? Слова “бог”, “человек”, “вселенная” — разве это не идолы? А глагол “верить”, в частности? Идол истины... Но также и идол сомнения? Остается только растерянность.
— Видишь ли, я прожил свою жизнь, решая идиотские проблемы, которые казались людям необыкновенными, потому что я добавлял в них свой особый стиль, юмор и еще кое-что, вследствие чего они полагали, что я проницателен, а они слепы, тогда как на самом деле я был более слеп и глух, нежели они; но стиль, стиль — это все! В мировом театре только искусство актерской игры помогает видеть смысл там, где нет ничего, кроме неразрешимой головоломки. Старина Гамлет на крепостных стенах Эльси-норского замка — вот кто действительно убеждает нас в своей подлинности. Актерская игра! Все остальное — это уже мертвые легенды, потерявшие всякий смысл.
И неожиданно Сальва понял, что легенда о Базофоне — это не что иное, как иллюстрация борьбы против обманчивых видимостей веры. Кто бы ни были составители этого текста, они подчинялись тому несомненному требованию, что юный герой должен был без устали сражаться с идолами всех мастей, и, рискуя навлечь на себя обвинение в богохульстве, они сталкивали его с различными верами первого века христианства, чтобы вовлечь в эту борьбу.
Расставшись с Мореше, Адриан Сальва тяжелыми шагами направился к гостинице. В течение этих последних часов он совсем не думал о своем расследовании — как будто зная о том, что судьба папы теперь в руках специалистов, он освободил себя от этой ответственности. Изиана с ее навеки потухшим взглядом Офелии полностью овладела его мыслями. Он с удивлением поймал себя на том, что сравнивает эту давно погибшую девушку с Базофоном, что сначала крайне удивило, а потом возбудило его воображение. Когда он подошел к гостинице “Альберто Чезари”, его шаг стал тверже, и он поднялся по лестнице даже быстрее, чем обычно позволяла ему его тучность. В комнату он вошел, запыхавшись.
На следующий день из Лондона прилетел коммандер Сирил Бэтем из “Интеллидженс Сервис”, большой специалист по Восточной Европе. Сальва встречал его в аэропорту. Этих людей связывала старая дружба, возникшая еще во времена расследования дела Стювесана. С тех пор им не раз приходилось работать вместе. Это всегда происходило в атмосфере полного доверия — ситуация весьма редкая в той среде, где обычно не доверяют даже собственной тени.
Не потому ли, что профессору время от времени приходилось вращаться в тлетворном мире международного шпионажа, он приучился смотреть на события и людей иногда ироническим, а иногда растерянным взглядом? Сколько раз он был вынужден использовать всю мощь своего интеллекта, чтобы выбраться из той или иной ловушки, в которые так часто попадает тот, кто избрал для себя подобную жизнь? Таким образом, тот дружба с британцем была для Сальва неоценимой точкой опоры в бурлящем и непредсказуемом мире его расследований.
Одетый в черный блейзер с серебряными пуговицами и в серые штаны, Сирил Бэтем, появившийся в зале аэропорта, производил впечатление человека, только что вышедшего из стен Кембриджского университета, герб которого он с полным правом носил на своем левом лацкане. Спортивно сложенный, несмотря на свои шестьдесят лет, он сохранил непринужденную походку молодого человека. Лишь легкая хромота свидетельствовала о том, что и ему не удалось избежать возрастных проблем с ревматизмом.
Когда они сели в такси, Сальва в нескольких словах рассказал ему о своих опасениях. Весьма вероятно, что последняя часть “Жития святого Сильвестра” представляла собой мастерски изготовленную криптограмму.
— Американцы уже в курсе дела? — поинтересовался Бэтем.
