Тут следует уточнить: Сталин не верил, если на то были основания. Всё дело в том, что вождь не допускал инакомыслия ни в какой форме. Есть линия партия и больше ничего! Клятвы верности его ни в чём не убеждали. Если он узнавал, что за его спиной кто-то вёл вредные разговоры, выражал сомнение в правильности господствующей идеологии, он мог поставить на этом человеке крест. Но мог и обождать, надеясь, что человек всё же переменится. Однако после того как ему донесли о заговоре командармов чаша терпения иссякла. На карту была поставлена и его власть, и социализм в его специфическом, советском понимании. А потому наказание следовало даже за ненароком высказанные слова, если они противоречили партийным установкам.
Репрессии в отношении нелояльных командиров РККА стали прелюдией к чистке среди интеллигенции. Михаил Кольцов, Борис Пильняк, Исаак Бабель – это наиболее известные жертвы сталинских репрессий. Казалось бы, странно – Булгаков, Платонов и Пастернак не клялись в преданности великому вождю, даже не скрывали некоторой своей оппозиционности режиму, но в годы «великой чистки» их не тронули. Опасности не представляли аполитичные Зощенко и Олеша. Шолохов лишь запил горькую, так и не решившись на самоубийственные откровения. По-видимому, вождь верил, что ещё можно наставить этих писателей на путь истинный. Даже пометки Сталина на полях рукописи Платонова – дурак, балаганщик, болван, пошляк, балбес – это свидетельство лёгкого раздражения, а не гнева. Не прощал Сталин лишь предательства и лицемерия, когда и в письмах, и в публичных выступлениях заявляют о преданности вождю, а за его спиной либо плетут интриги, либо высказываются нелицеприятно. Похоже, со временем вождь окончательно убедился, что Бабель, Мейерхольд, Пильняк и даже «сталинист» Кольцов так и не стали убеждёнными сторонниками советской власти. Все они только использовали эту власть для достижения собственного благополучия, а власть в свою очередь пыталась использовать их самих.
Вот финальный отрывок из письма Бориса Пильняка – оно было написано в тот период, когда писатель подвергался ожесточённой критике за публикацию за границей повести «Красное дерево» и в результате лишился возможности ездить в зарубежные командировки:
«Иосиф Виссарионович, даю Вам честное слово всей моей писательской судьбы, что, если Вы мне поможете выехать за границу и работать, я сторицей отработаю Ваше доверие. Я могу поехать за границу только лишь революционным писателем. Я напишу нужную вещь».
Здесь в каждой строке чувствуется желание любой ценой вернуть утраченные привилегии, и в 1931 году это удалось. Пильняк продолжил свою опасную игру – декларируя лояльность большевистской революции и признавая «крупнейшие ошибки», писал совсем не то, что требовала власть. Но в 1937 году всё закончилось.
Несмотря на то, что Сталин пользовался варварскими методами подавления инакомыслия, надо отдать ему должное – он разбирался в людях. Иначе не сумел бы сохранять власть в своих руках в течение без малого тридцати лет. Однако людей, несогласных с его мнением, Сталин не считал нужным переубеждать, да и способностей для этого у вождя явно не хватало. В отличие от него, Ленин в дискуссиях нередко одерживал верх над оппонентами, но даже он не в состоянии был обратить в свою веру всех и вся. Сталин подчинял себе людей не логикой и аргументами, а с помощью кнута и пряника. Если же это не помогало, он неизменно следовал правилу: от неисправимых надо избавляться. На первых порах Сталин брал пример со своего предшественника, снарядившего «философский» пароход. Даже Замятину позволил эмигрировать. Однако затем избрал более «надёжный» метод – оправлял на Колыму или же в мир иной. А массовые зачистки среди окружения своих врагов оправдывались поговоркой: «лес рубят – щепки летят». Да и подручные вроде Ежова вряд ли утруждали Сталина подробностями массовых репрессий.
Судя по всему, Сталин не отличался творческой фантазией – он лишь использовал идеи других людей, в частности, своих соратников, старых большевиков, до тех пор, пока они его устраивали. Начав массовые репрессии, он воспользовался опытом Ивана Грозного. Трудно сравнивать масштабы сталинских репрессий и опричнины 1565-1567 годов, однако в них много общего – и Грозный, и Сталин нуждались в надёжной опоре своей власти, а в достижении этой цели не считались ни с какими нравственными ограничениями и не утруждали себя подсчётом числа жертв.
