Это была Коллонтай, советский полпред в Швеции. Смолоду горячая непримиримая студентка, революционерка, хотя и дочь генерала, она не только посвятила всю свою жизнь и свои недюжинные силы «прекрасной даме с красным шлейфом», но особенно выдвинулась на фронте, так называемой, «борьбы за раскрепощение женщины». Она сама, по существу, была первой женщиной в мире, сумевшей поставить себя на совершенно равноправное положение со мужчиной. Мало того, что она позволяла своему сердцу и телу любить, кого они хотят, когда хотят и сколько хотят (каковое право предоставлено в жизни почему-то только одному «сильному полу»), она и в области деловой доказала, что женщина, при соответственной подготовке, может занять все места и вести любую работу, ныне по закону или по социальному укладу доступную только мужчине. Прекрасный ораторский и писательский дар выдвинул ее в первые ряды не только революционерок, но и деятелей Октября вообще. И мимоходом, походя, она выпустила в свет несколько ярких романов о сердечной жизни женщины — как «Любовь пчел трудовых», и высказанные ею мысли буквально взрывали привычные представления о назначении женщины, о семье, о жизни сердца и пола вообще. Многие ее высказывания встречались в штыки и подвергались резкой критике, но толчки, которые она давала молодым мозгам, приносили свои плоды. Без особого основания именно ей приписали создание «теории стакана воды» — упрощенной комсомольской точки зрения, что половые, отношения так же «биологичны» и примитивны, как и другие отправления и нужды тела; близость к женщине — так же проста, как просто жаждущему мужчине выпить стакан воды…
В области личной жизни Коллонтай не была похожа на скромную женщину, ждущую своего избранника или часа, когда ее изберут. Она сама смело шла навстречу своим чувствам, куда бы они ее ни вели и строила свою личную жизнь, не скрываясь за ширмами приличий, особенно суровых к женщинам. Но ее бурная личная жизнь не мешала ей вести свою большую государственную и политическую работу.
Тип Дон Жуана воспет и в музыке, и в поэзии, и запечатлен в романах. Нельзя сказать, чтобы очень уж мрачными красками. А что, собственно, делал Дон Жуан в жизни и для жизни? Кто скажет?.. Коллонтай была своеобразным «Дон Жуаном в юбке», с тою лишь разницей, что она, параллельно со своей личной, свободной и скандальной жизнью, вела и другую — государственно важную и полезную для большевиков. Уже много лет она блестяще справлялась с ответственным постом полпреда в Швеции и, хотя не только за границей, но и в СССР, на нее часто выливали ушаты грязи, она только смеялась над этим и шла своей дорогой. Ее яркая индивидуальность, ум, юмор, боевые инстинкты, неизменно привлекали к ней если не всегда симпатии, то, во всяком случае, уважение товарищей по революционной борьбе. Вот почему и Тухачевский и Путна встретили ее неожиданное появление в клубе лондонского полпредства с искренней радостью. Разговор велся ими вполголоса и подслушивания бояться не приходилось. Фраза, услышанная Коллонтай, была просто случайностью.
«Полпредша», как шутливо назвал ее Путна, крепко пожала руку Тухачевского и сердечно ему улыбнулась. Когда-то, на заре революции, она тщетно «делала глазки» молодому и красивому советскому командарму, но тот, устремив все силы своей души в военные победы и карьеру, не откликнулся на зов обольстительной тогда большевички. Она же, признавая свободу выбора сердца не только для себя, но и для других, не была задета сердечной холодностью Тухачевского и сохранила с ним все последующие годы «дружеский контакт».
— Здорово, здорово, Михаил, — улыбалась она. — Я как только узнала из телеграмм, что ты в Лондон прикатил — не выдержала: взгромоздилась на первый же самолет и шарахнулась сюда: посмотреть на тебя, дорогой… Нелегко тебе будет тут с буржуями разворачиваться… Ты что про Кремль говорил, Путна?
Военный атташе не смутился.
— Да мы, Александра Михайловна, как раз на эту тему, о буржуях-то и говорили. Что иностранцы нас не понимают, а наш Кремль этого тоже, в свою очередь, не понимает… И поэтому нам тут так трудно стало работать…
Веселое выражение слетело с лица Коллонтай. Она глубже уселась в кожаное кресло, закурила папиросу и на несколько секунд задумалась.
— Н-да… Это ты, Эдуард, правильно вопрос поставил. Нам от этого кремлевского непонимания часто — ох, как еще — туговато приходится! Из-за этого и Михаил вот может здесь впросак попасть и, как говорят, «гафу» дать… Ну, ну, ты не обижайся, Михаил, на старушечьи слова. Ладно, ладно, — засмеялась она, заметив протестующее движение маршала. — Только без комплиментов, пожалуйста!.. Я ведь сюда не только на тебя посмотреть прилетела, дорогой ты мой маршал. Хочется тебе несколько слов о нашем положении сказать. Я ведь среди иностранцев сколько уж лет работаю… Есть у меня наблюдения и выводы, которые тебе, может быть, пригодятся… Послушай, дружище.
