лечебный сон, но это может быть только более мягкий способ смерти. Я не могу
сказать: проснется ли он и будет жить, либо никогда не проснется. Но есть еще
один, кто нуждается в нашем внимании, Герцил.
Он оглянулся через плечо. На скамейке под окнами галереи стоял Ниривиэль, сокол Сандора Отта. Его голову покрывал черный капюшон, а нога была привязана
кожаным ремнем к крюку на подоконнике.
Герцил и Рамачни подошли к нему, и толяссец снял капюшон. Рамачни
вскочил на скамейку.
— Ты будешь говорить с нами сейчас? — спросил он.
— Да, — сказала птица голосом, похожим на рвущийся холст. — Но что вы
собираетесь со мной сделать?
— Абсолютно ничего, — сказал Рамачни. — Мы не твои судьи.
Птица подозрительно скосила глаз на Герцила.
— Ты ненавидишь моего мастера, — обвинил Герцила сокол.
— Никогда, — сказал Герцил. — Помни, что когда-то он был и моим. Но я
перерос его, Ниривиэль. О, не в мастерстве владения оружием — это, я надеюсь, никогда не будет проверено. Мое сердце переросло его, переросло клетку, в
которой, по мнению Отта, должны обитать все сердца. Клетка, без которой он не
может жить: я имею в виду любовь к Арквалу.
— Это не клетка! — внезапно закричала птица, хлопая крыльями. — Арквал
— надежда всех людей! Он приносит безопасность, богатство, порядок, покой! Это
наши мать и отец! Арквал — слава этого мира!
— Но Арквал — не весь мир, — сказал Рамачни. — Алифрос огромен, и
многие народы любят свою родину так же сильно, как ты любишь свою.
— Однажды они все станут арквали, — сказал сокол. — А вы, вы —
предатели. Вы отправитесь на Личерог и будете разбивать камни.
— Когда я наблюдала за тобой из садов Лорга, — сказала Таша, приближаясь,
— я думала, что ты — самая свободная душа в Алифросе. Но ошибалась. Я думаю, ты не знаешь, что такое свобода.
— Снимите этот ремень с моей ноги, и я покажу вам, что такое свобода.
— Именно на это я и надеюсь, — сказал Рамачни.
Он вцепился зубами в кожаный ремешок и в четыре укуса перегрыз его
насквозь. Герцил тем временем поднял окно. Сокол мгновенно вспрыгнул на
подоконник. Он наклонился вперед, подняв крылья...
...и отступил назад. Его острые глаза в изумлении метались туда-сюда.
— Вы освобождаете меня! Почему?
— Потому что мы не рабовладельцы, — сказал Рамачни. — И тебе следует
задуматься о форме рабства, к которому ты привык. Эти узы можешь разорвать
366
-
367-
только ты.
Сокол поерзал на подоконнике, одним глазом глядя на Рамачни.
— Ты маг, — сказал он наконец, — но не такой уж мудрый.
С этими словами он выпрыгнул из окна, радостно вскрикнул и исчез.
— Ребенок, — сказал Рамачни, его голос был полон печали. — Я бы рискнул
предположить, что он был созданием Отта задолго до пробуждения и с первого
часа принял веру и дело мастера-шпиона как свои собственные. Пробуждение —
ужасающий процесс, и у некоторых повреждается разум. Другим нужен бог, причина или враг — точка опоры, потому что больше всего они боятся выбора, этой великой бездны.
— Рамачни, — сказал Герцил. — Перед тобой тоже бездна.
— Я этого не забыл, — засмеялся маг. — Поверь мне, я чувствую это в каждом
волоске.
— Что чувствуешь? — спросила Таша.
— Потребность в целебном сне для меня самого, — сказал Рамачни. — Моя
битва с Арунисом произошла в бо́льшем количестве миров, чем те, которые видны
глазу. Поражение было близко, и сражение дорого мне обошлось. Мое время здесь
почти израсходовано.
— Израсходовано? — воскликнул Нипс. — О чем ты говоришь? Ты не
можешь уйти! Ты нужен нам здесь!
— Если я не уйду, пока у меня есть силы уйти, мистер Ундрабаст, я все равно
уйду — сгорю, как свеча.
— Но это катастрофа! — сказал Нипс. — Арунис еще не побежден, Отт все
еще где-то там, и Таша завтра выходит замуж! А как насчет Пазела? Если он скажет
не то слово в неподходящее время, то, может быть, отправит Симджу на луну!
— Когда ты вернешься, Рамачни? — спросил Пазел.
— Не очень скоро.
Новость повисла над комнатой, как грозовая туча. Наконец Нипс нарушил
молчание:
— Мы утонули.
— Ундрабаст! — сказал Эберзам Исик. — На флоте тебя бы выпороли за то, что ты бросаешься этим словом! Однако, что это у тебя на запястье?
Нипс выглядел пораженным. Затем он протянул руку. На его запястье был
маленький красный шрам.
— Присмотритесь, и вы увидите кое-что очень странное, — сказал он. — Меня
ударил горячий кусок железа Красного Волка. Но это не просто какой-то ожог. Он
в форме волка!
И действительно: глубокий шрам на запястье имел форму идеального, безошибочно узнаваемого волка.
— На самом деле все еще более странно, — сказал Герцил. С этими словами
он приподнял угол своей рубашки. На его теле, чуть ниже грудной клетки, был
выжжен темный контур волка. — Они идентичны. И, смотрите, передняя лапа
367
-
368-
поднята, точь-в-точь как у Красного Волка.
— Кто-нибудь еще? — спросил Нипс. — Я говорю... Пазел!
