– Это точно, – согласился старик. – Каждый раз, как заходит, он приносит нам свежее заклятие для защиты от солнца. Так что мои внучата могут расти без таких вот штук. – Он на миг оторвался от работы и похлопал себя по наросту на щеке. Звук был такой, как будто кто-то постучал по корке неразрезанной буханки. – Хороший мужик этот Романов. А ты его давно знаешь?
– Я с ним познакомился только сегодня утром, – сказал я. – По крайней мере, мне кажется, что это было сегодня утром, хотя, возможно, это было вчера. Я пытаюсь найти его. Вы не знаете, куда он пошел?
Старик пожал плечами, не переставая шить.
– Наверное, он уже дома. Тебе придется вернуться на одиннадцатый уровень и отправиться оттуда.
– Тебе все равно стоит спуститься вниз, милый, – сказала женщина с гноящейся рукой. – Тебе вредно быть на солнце, хотя оно и низко.
– Здесь можно находиться не больше десяти минут! – сообщила девочка, балансировавшая рядом со мной. – Мне Романов говорил.
«Десять минут! – подумал я. – За эти десять минут надо разузнать как можно больше». Я указал на проволочную изгородь.
– А как же они выходят на летное поле, если радиация настолько опасна?
Все, кто сидел вокруг, захихикали.
– Они вылезают через люки в толстых белых костюмах! – крикнул кто-то за три вышивки от меня.
– И летают в основном по ночам, – произнес еще кто-то. – Люди из Лоджии многое делают по ночам. Так безопаснее.
Я проводил взглядом сверкающую точку – удаляющийся самолет. Он уже снижался у блестящей штуковины.
– Отважный пилот! – сказал я.
– Да нет. Самолеты все защищены, – возразил старик. – Мастера молитв налагают на них заклятия.
– А-а! – протянул я. – А что это за блестящая штука, к которой полетел самолет?
– Они называются ксанаду, – сообщил мальчишка, стоявший у меня за спиной.
– Почему – не спрашивай, – добавил старик. – Это такие купола, в которых выращивают все овощи и тому подобное.
– Ниплинг? – спросил я.
Все засмеялись и застонали одновременно.
– Ох уж эта гадость!
Пока мы смеялись, солнце село. И сразу спустилась синяя тьма. В следующую секунду зажглись фонари на домах. К моему изумлению, все склонились над вышивкой и продолжали шить как ни в чем не бывало, включая старика, который хохотал так сильно, что нарост у него на лице затрясся. Нарост выглядел как крыса, вцепившаяся в щеку.
Через секунду или около того внизу взревели гудки, по всему городу, множество громких завывающих гудков, как будто стадо обиженных коров. «Ну все! – подумал я. – Теперь я нелегал!»
– Ох уж этот ниплинг! – сказал старик так громко, что перекрыл гудки. Я видел, что он настолько к ним привык, что даже не замечал. – Скажу тебе по правде: на самом деле им приходится прилагать массу усилий, чтобы его не выращивать! Он прорастает повсюду, даже в цветочных горшках, сколько с ним ни борись. Они все пытаются его раздавать. Но мы его не едим, и даже рабочие к нему не притрагиваются. Я слышал, теперь им кормят заключенных.
Я содрогнулся. Вкус этой дряни до сих пор стоял у меня во рту. Я подумал о тюрьме под железнодорожными путями, о ниплинге на завтрак, на обед и на ужин, и мне действительно стало очень не по себе.
– Как вы думаете, что мне делать? – спросил я. – Вы сказали, что мне надо на одиннадцатый уровень, но теперь, после гудка, меня сразу арестуют!
– Так у тебя же еще полчаса в запасе! – сказала женщина с гноящейся рукой.
Старик снова хихикнул.
– А, тебе этого не сказали, верно? Да, в Общественных Работах любят запугивать людей! Но ты удивишься, как много поднадзорных задерживается на лестницах, возвращаясь в свои работные дома! Я знаю кое-кого, кто застревал аж до самого утра!
Он на миг приподнял голову. Кажется, он даже подмигнул, но наверняка сказать трудно: это был тот глаз, что закрыт наростом.
– Спасибо, – поблагодарил я. – Спасибо, что сказали.
– Пожалуйста, – ответил старик. – Но прежде чем ты убежишь, нельзя ли нам спросить у тебя одну вещь – мне, моим сыновьям и дочерям?
Он вытянул вперед руку с иголкой и, о чудо, на миг перестал шить: он указывал еще на шестерых людей, сидевших вокруг зеленой вышивки, в том числе на женщину с гноящейся рукой.
– Конечно! – сказал я. – Спрашивайте.
Я думал, он спросит, что я тут делаю. Говорю же вам, я ужасно эгоцентричный. Но он спросил:
– Вот этот большой квадрат, что мы сейчас вышиваем, – это мой новый замысел. Он, конечно, еще не окончен, но все-таки посмотри на него. Представь себе, что ты очень богатый человек, и скажи мне, согласился бы ты заплатить за него много денег и почему.
На самом деле я и вправду богатый человек. Даже очень богатый. Но мне было неудобно это говорить, и потом, наверное, старик бы мне все равно не поверил. Я посмотрел на квадрат. На самом деле я исподтишка любовался им, еще когда солнце не село. А теперь, в свете фонарей, он сделался как живой: зеленые с золотом извивы как будто двигались и росли на глазах. На нем еще оставались белые участки, которые мастера не успели покрыть вышивкой, но основной замысел был уже ясен. Он был сказочно красив.
