Тут я сообразил, что мысли у меня сделались какие-то маленькие, коротенькие и пустяковые. Меня просто бесит, что, как только пытаешься думать о чем-то серьезном, мысли тут же сбиваются на пустяки. По крайней мере, у меня все время так получается. Я расстроился и вышел на улицу. Я так злился на себя, что все равно бы дома не усидел.
Остров стал отчетливо меньше. Стена сада была теперь буквально в паре шагов от двери дома, и роща придвинулась ближе. Все сделалось странным, каким-то потрепанным, и линии, разделяющие разные куски травы, уходящие вглубь сада, были видны невооруженным глазом. Стена сада теперь состояла в основном из камня и местами почти обрушилась. Мини рядом с ней выглядела просто огромной. Когда я вышел из дома, она виновато отдернула хобот и принялась покачивать им, потирая одну заднюю ногу о другую. Она выглядела здорово смущенной.
– Что ты делаешь?
– Ничего… – сказала она.
Тут меня отвлекла коза – она прискакала с таким видом, будто мне только ее и не хватало для полного счастья. Кроме того, я вдруг сообразил, что в саду ведь масса еды! Угостим Максвелла Хайда клубничкой. Я подошел к покосившейся калитке в обветшавшей стене, отворил ее… И застыл в растерянности. За стеной оказался крохотный запущенный участочек с разросшимися яблонями вдоль забора, и повсюду сорняки. Пока я глазел на это безобразие, коза проскочила мимо меня и принялась лопать чахлую брюссельскую капусту, как будто булки и полкресла ей было мало. Мини застенчиво протянула хобот через мое плечо и уцепила зеленое яблоко на ближайшем дереве.
– Я их очень люблю, – объяснила она, – хотя от них у меня в животе странное ощущение.
Я внезапно вспомнил – наверное, слышал по телику, – что у слонов чрезвычайно деликатное пищеварение. И пришел в ярость. На самом деле все началось с утреннего телефонного звонка. Но злость я выместил именно на Мини.
– А ну, прекрати! – заорал я. – Глупая слониха! Желудок себе испортишь! Только мне еще не хватало, чтобы ты заболела! И вообще, это воровство!
Она всерьез обиделась. Стремительно отдернула хобот и в ужасе посмотрела на меня. Никогда не забуду, как посмотрели на меня эти чудесные серые глаза.
– А я думала, ты добрый! – сказала она. Потом повернулась с той неожиданной грацией, что свойственна слонам, и ушла прочь.
Я почувствовал себя последним мерзавцем. Мне ничего не оставалось, как бродить между сорняков и уныло выискивать то, что я умел готовить. Выбирать было особо не из чего. Я нашел пожелтевший салат, мелкие неспелые помидоры, растущие на чахлой плети, и горсть жестких слив. Я как раз выходил, сложив свою жалкую добычу в подол свитера, но тут галопом примчалась Мини.
– Ой, Ник, идем скорее! Я нашла такую ужасную вещь! Пожалуйста, идем!
Она хлопала ушами, размахивала хоботом и переминалась с ноги на ногу. И уже начинала закатывать глаза. Я понял, что слониха близка к истерике.
– Ладно, – сказал я. – Погоди секундочку.
Я забежал в дом, бросил на стол овощи и даже не забыл прикрыть дверь, чтобы коза не влезла. А потом бегом направился следом за Мини на другой конец острова. К тому времени до него осталась всего сотня ярдов, и по пути мы то и дело пересекали линии, разделяющие разные виды травы. За рощицей Мини остановилась, дрожа всем телом.
– Там, внизу, – сказала она и коротко ткнула хоботом в нужном направлении. – Я не могу больше туда ходить! Не могу!
С той стороны берега острова были довольно обрывистыми. Чтобы дойти до моря, мне пришлось спуститься со скользкого, поросшего травой обрыва и миновать две покатые полосы, усыпанные хрусткой белой галькой. Мини оставила в гальке глубокие размазанные следы, когда спускалась к воде, и еще более глубокие следы, когда поднималась обратно. Понять, почему ей вздумалось туда спуститься, было нетрудно. Кусок воды напротив полосы гальки был славным тропическим морем сине-зеленого цвета, и по нему катились спокойные невысокие волны. Над морем дул теплый ветерок. Самое подходящее место для слонихи, чтобы поплавать. Если не считать того, что…
Я застыл как вкопанный.
В воде был кто-то еще. Он мягко покачивался на ленивых волнах. Он был красно-коричневый и блестящий. Сперва я подумал, что он живой и пытается выплыть на берег. Но тут волны развернули его так, что на меня уставился глаз из-под треснувшего стекла золотых очков. А выше и ниже глаза было сплошное красно-белое месиво. Тут я понадеялся, что он действительно мертвый. Не может человек оставаться живым, когда у него голова так разбита. В прозрачной воде от него расходились красно-коричневые облака. В воздухе над ним кружился рой мелких мошек. А потом его снова развернуло, и я увидел его вышитую куртку, разрубленную и окровавленную. В ране мелькнула белая лопатка. Мухи взмыли в воздух и снова закружились над ним.
