Чайник давно вскипел, и она, зажимая трубку плечом, засыпала в своей персональный маленький заварочный чайничек цветочный чай. Залила горячей водой.
– Уж и не знаю, с чего, – усмехнулся в телефоне Гоша. – Ничего она не сказала. Смеялась только: вы, мол, все ахнете.
– «Вы» – это кто?
– Не знаю. Мы все, наверно.
– Что-то мы ахаем-ахаем – да никак не ахнем… – саркастически проговорила Катя. – А на что она деньги-то у тебя занимала?
– Сказала – на дорогу.
– На дорогу? Куда?
– Уж не знаю.
– На триста долларов можно далеко уехать… – задумчиво проговорила Катя.
– Ага – или улететь… – усмехнулся Гоша, явно подразумевая иное, жаргонное значение слова «летать».
– Думаешь, Машка наркотиками балуется? – уцепилась за последнюю Гошину фразу Катя.
– Не, – засмеялся Гоша. – Она на другом горючем летает. На отечественном.
– А как там ее сынок? Бориска, кажется?
– Без понятия. Она ничего о нем тогда не говорила – а я и не спрашивал… Да что мы все о Машке! – досадливо воскликнул Гоша. – Лучше расскажи, ты-то как?
Беседа с Гошей продлилась еще минут тридцать: видно было, что ему тоже в этот рождественский вечер идти было некуда. Кате пришлось рассказать многое о себе (в несколько приукрашенном виде, как это водится между старыми, но не близкими друзьями: к примеру, о новом «Фиате» она поведала, а вот о долге за него – нет). Затем пришлось выслушивать Гошины вариации на извечную мужскую тему: «Все бабы стервы, им одни только деньги нужны». Словом, когда она без четверти восемь положила трубку, к полезной информации, прозвучавшей в начале разговора, ничего не прибавилось.
«Где же мне искать Никитку?.. – подумала Катя. – Где он, как он?.. И куда это, интересно, намыливалась ехать полтора года назад Маша?.. Собиралась, вернувшись, купить аж целый аэродром… Что это было – обычная хвастливая болтовня пьющего человека?.. Или у нее имелись какие-то основания?.. И где ее сынок Бориска? Что там с ним?.. И почему никто из «наших» ничего о нем столько лет не слышал?..»
Вопросов-то, вопросов!..
Она так и улеглась в томительной, саднящей ауре этих вопросов.
Но почему-то была уверена: утром, когда она проснется, она будет знать… Нет, не ответы на них – а то, как к ним, этим ответам, можно будет подобраться.
За городом было чудесно. Ночью прошел мягкий снег. Я мысленно поблагодарил герра Лессинга за то, что он назначил мне встречу у себя в особняке на раннее субботнее утро.
Машины, как и их хозяева, отсыпались после Рождества, и от дома Любочки я домчался до поселка близ Алтуфьевского шоссе, где проживали господа Лессинги, за пятнадцать минут.
При свете дня, пусть и блеклого, поселок выглядел совсем иначе, чем позавчерашней ночью. Загадочные темные силуэты оказались недостроенными, брошенными коттеджами. Видать, их хозяева широко, по-русски, размахнулись, возвели костяк – да не хватило пороху на отделку. Однако некоторые дома выглядели обитаемыми. За одним из заборов лаяла овчарка. Заливисто хохотал ребенок. В другом дворе я углядел разряженную елку. На ней мигали забытые гирлянды – странно было видеть это средь бела дня.
Вот и особняк Лессингов. Теперь я возвратился сюда легально, как званый гость. Снег, кажется, засыпал следы, оставшиеся после моей позавчерашней партизанской вылазки.
Я остановился у солидных ворот, вышел из «восьмерочки» и позвонил в звонок.
Ворота сами собой принялись распахиваться.
Я въехал во двор и подрулил почти к самому крыльцу особняка. Вышел. Авто запирать не стал.
На крыльце появился герр Лессинг. Он оказался здоровенным, холеным и загорелым мужчиной. При взгляде на него сразу становилось ясно, что он вырос в краях, где по утрам молочница у парадного оставляет бутылку с молоком. И что ему никогда не доводилось пить пиво, разлитое «автопоилками» в пустые пол-литровые банки или пакеты из-под молока.
– Добры ден, господин Павфел, – поприветствовал меня супруг Валентины.
– Гутен таг, хер Лессинг, – протянул я ему руку.
– Возможно, мы будем говорить немецки? – живейше откликнулся Ганс-Дитрих.
Мои познания в немецком дальше «гутен таг», «хендэ хох», «швайн» и «цвай бир» не простирались, поэтому я сказал:
– Нет, спасибо.
– На английском?
Да он смеется надо мной, что ли? С аглицким дела у меня обстояли получше – но не настолько же, чтобы вести на нем допрос! Но ни тени усмешки на радушном лице господина Лессинга.
– Лучше по-русски, – отвечал я.
– Тобро пошшаловат.
Приглашение, как я понял, относилось одновременно и к языку общения, и к дому, потому что немец радушно распахнул передо мной дверь особняка.
Я прошел внутрь. На первом этаже резиденции Лессингов помещалась огромная, метров на сорок, гостиная – она же столовая. За барной стойкой виднелась кухня. Гостиную украшал огромный камин. Сейчас он не горел. Перед камином лежала шкура белого медведя.
– Прошу вас подсадиться, – немец указал мне на один из стульев за немаленьким столом. – Предложит вам кафэ? Тчай?
– От кофе не откажусь.
– Айн момент.
