– Станут, обер-лейтенант, станут, – неожиданно оживился полковник. Ему вдруг вспомнился недавний разговор с братом. Это он, Бертольд, первым заговорил о том, что, по существу, все они, особенно полковник Клаус фон Штауффенберг, уже принадлежат истории Германии, истории Европы. – Независимо от исхода того дела, ради которого мы положили свои жизни. Просто мы с вами еще пока что не осознаем этого.
Фон Хефтен промолчал. Когда речь заходит о Ее Величестве Истории, адъютантам лучше помолчать. Хотя и их эта строгая дама вниманием своим не обходит.
– Если понадоблюсь, господин полковник, я рядом. «Это и есть настоящий адъютант, – с признательностью посмотрел ему вслед полковник. – Другой бы на его месте давно улизнул отсюда и отрекся. Улизнул и отрекся…»
Полковник стеснялся признаться себе, что ему очень не хотелось, чтобы фон Хефтен оставлял его. Сейчас присутствие обер-лейтенанта придавало ему уверенности, и вообще он видел в лице фон Хефтена кого-то более близкого, чем обычный адъютант. Возможно, потому, что именно этот человек был с ним сегодня в «Волчьем логове». Он один знал его тайну, знал все, решительно все, как оно там было, как они спасались. Вот почему полковник вновь с признательностью повторил: «Другой бы давно улизнул отсюда и забился в первую попавшуюся нору, дожидаясь прихода англичан».
Граф даже не заметил, как начал делить всех окружающих на тех, кто «улизнул бы, отрекся и предал», и на тех, кто этого еще почему-то не сделал.
Оставшись в одиночестве, Штауффенберг жадно набросился на бутерброды и кофе. Его «трехпалая клешня», как иронично он называл свой обрубок, работала с необычайной быстротой. Полковник словно бы опасался, что путч завершится раньше, чем он успеет перекусить.
Только теперь он вдруг понял, насколько же голоден был все это время. Кажется, в последний раз он вспоминал о еде, когда узнал, что, получив из ставки фюрера сигнал «Валькирия», генералы Ольбрихт и Бек, вместо того, чтобы тотчас же приступить к выполнению плана операции, отправились в столовую, дабы тостами поздравить друг друга с успешным началом. Еще бы: ведь пришло время обеда. Неистребимый германский педантизм!
Но тогда же Штауффенберг сказал себе, что даже не заикнется о еде, пока не убедится, что сделано все, что только можно было сделать. Этот голодный протест стал самым решительным актом отвращения к мелочности человеческих страстей и слабостей его сообщников.
Где-то вдали начал зарождаться монотонный гул авиационных моторов. Штауффенберг прислушался. Неужели налет? Они дойдут сюда, почти до центра города, и сбросят бомбы прямо на ставку командования. Гибель под осколками английских бомб и руинами штаба была бы лучшим из всех возможных исходов, какие только способна предопределить им судьба. Того и гляди, Геббельс назвал бы их в числе героев, погибших на своем посту, выполняя долг перед фюрером и Германией.
Но самолеты – звено бомбардировщиков – проходили мимо, на восток, и, по всей вероятности, были своими. «Это ж надо дожиться до того, чтобы молиться на вражеские бомбардировщики, как на ангелов-спасителей», – подумал Штауффенберг, с тоской скользя взглядом по потолку, словно провожал улетавший на юг клин журавлей. И вначале он даже не обратил внимания на взорвавшийся сухой официальной трелью телефон. Долго не хотел поднимать трубку, но телефон не умолкал.
– Это генерал Фромм? – послышался в трубке требовательный рокочущий бас.
– Генерала Фромма нет и не будет.
– Не кладите трубку! – еще более настоятельно пророкотал бас как раз в ту минуту, когда Штауффенберг действительно собирался швырнуть ее на рычаг. – Где в данную минуту находится генерал Фромм?
– Его нет. И вообще он отстранен от должности, – заявил Штауффенберг, решив, что имеет дело с кем-то из участвовавших в заговоре.
– Кем… отстранен? – поинтересовался его собеседник таким голосом, словно прошелся гусеницами танка по куче гравия.
– Генералом Беком.
– Кем? Беком?! Да вы что, с ума все там посходили?! Кто ему дал право отстранять кого бы то ни было?
– Простите, с кем имею честь?
– Со штурмбаннфюрером Отто Скорцени… имеете честь. А кто вы такой?..
– Полковник фон Штауффенберг, – осипшим голосом проговорил заговорщик, ощущая, что язык его становится шершавым и непослушным.
– Ах, опять сам Штауффенберг?! – злорадно уточнил Скорцени. – Так это вы позволяете себе распространяться о какой-то там чести?
– Если вы и дальше будете говорить со мной в таком тоне…
– Тон не нравится? – искренне удивился Скорцени. Но спросил уже более спокойно: – Так что вы сделали с генералом Фроммом? Пристрелили?
– Зачем? Пока только арестовали.
– Вы лично… арестовали Фромма?
– Это не важно.
– Но с какой стати? Ведь он «ваш». Понятно: не поделили министерские портфели в новом правительстве, – холодно констатировал штурмбаннфюрер. – Не вы первые. Обычная история.
