— Ничего хорошего, — откровенно сказал Красс, — в течение двадцати лет у нас был враг, и какой враг — сильный, умный, могущественный. Нам приходилось напрягать все силы, чтобы отразить угрозу, исходящую с Востока. Теперь Митридат умер, и огромная армия Помпея скоро вернется домой. Как и прежде, подобно ветеранам Суллы, Мария и Лукулла, они начнут требовать денег, земли, каких-то дополнительных политических прав и свобод. Митридат был не просто нашим врагом, в котором мы видели главное зло. Он был своеобразным идолом, против которого мы более двадцати лет обращали свой гнев, вымещая на нем накопившиеся в нас обиды и противоречия. И вот теперь его не стало. Восточная армия скоро вернется домой, и еще неизвестно, кого поддержат легионеры Помпея. Нас? Сенат? Катилинариев? Или, еще хуже, выдвинут своего вождя. Вот чего я опасаюсь более всего, это диктатуры Помпея, — тихо закончил Красс.
— Я не думаю, что все так плохо, — улыбнулся Цезарь или сделал вид, что улыбнулся, отметил про себя Красс, — самое главное, что мы, наконец, победили Митридата. После стольких лет борьбы мы можем торжествовать, и это главное для Рима и всех римлян.
Красс махнул рукой, не пытаясь спорить. Войдя в атрий, они вышли в перистиль, украшенный мраморными и бронзовыми статуями греческих богов, вывезенных Лукуллом из Греции и Понта. Красс жадно осматривался вокруг.
— А вот эту статую Лукулл привез из Афин, — внезапно сказал он, — знатоки утверждают, что это творение самого Фидия.
Цезарь внимательно присмотрелся. Пустыми глазницами мраморный бог моря Посейдон равнодушно смотрел на верховного жреца.
«Как забавно, — подумал Цезарь, — Фидий умер четыреста лет назад, а его творения живут до сих пор. И все помнят о них. А наши жрецы утверждают, что бессмертны только великие боги. Может быть, в этом и есть истинное бессмертие?»
Он, никогда не веривший в бессмертие души, в последнее время все чаще задумывался над обретением подобного бессмертия. Самая страшная кара мыслящего человека, осознавшего свой разум, понимать, что рано или поздно разум исчезнет, умрет, уйдет в небытие, растворится в природе, не оставив сколь-нибудь заметных следов. И разум восстает против этого варварства, отказываясь поверить в заурядность своей судьбы и роковую предрасположенность неизбежного. И тогда человек, в душе которого разум пробуждает невиданные силы, восстает против законов природы, бросает ей вызов, совершая деяния, достойные титанов. Он отвергает физические законы, делает невозможное возможным, совершая свой беспримерный прорыв в бессмертие. Может быть, величайшие из деяний человечества — это отрицание своего физического бытия, когда, отринув тесную оболочку, дух поднимается над бренностью своего существования, становясь истинно бессмертным на века и тысячелетия. Но не всем доступны подобные прорывы. Некоторых страх смерти толкает на преступления, утверждая их в мысли, что все радости бытия возможны только при удовлетворении запросов своего тленного тела в этой земной жизни, и они, сознавая недолговечность своего существования, стремятся урвать при жизни все доступные им радости, наслаждаясь подобным суррогатом. Другие, скрывая свой страх, ударяются в мистику, ожидая милости богов, истово желая поверить в возможность загробной жизни. Третьи безропотно принимают факт собственной смерти, стараясь не задумываться о конечности своего бытия. Только немногие, понимая, сколь редкий дар отпущен им природой, совершают свой прорыв в бессмертие, используя свой единственный и неповторимый шанс. И побеждают смерть, утверждая небывалую победу разума над слепыми силами природы.
— Я видел скульптуры Фидия в Парфеноне, когда был в Афинах, и еще тогда подумал, насколько гениальным был этот грек, — тихо прошептал Красс, и Цезарь, наконец, оторвался от пустых глаз Посейдона.
К ним уже спешил хозяин дома.
— Я рад приветствовать в своем доме таких римлян, как вы. Клянусь трезубцем Нептуна, вы оказываете честь моему дому, — довольно лицемерно сказал Лукулл.
Цезарь понимающе кивнул головой:
— Лучше поклянись жезлом Меркурия. Это нам больше подходит, — громко сказал он, и все трое засмеялись.
Среднего роста, уже начинающий лысеть, Лукулл был более похож на торговца вином, чем на прославленного триумфатора. Небольшое брюшко выдавало его тайные вожделения, а припухшие мешки под глазами слишком явно свидетельствовали о неправильном образе жизни консуляра, которому он не изменял даже во время своих походов. Несмотря на склонность к роскошной жизни, пирам и возлияниям, он при всех обстоятельствах сохранял ясный ум, твердую волю и необходимые на войне хитрость и осторожность. Именно эти качества в былые годы и выдвинули Лукулла в ряды выдающихся полководцев Рима.
Сейчас он менее всего походил на знаменитого воина. Добрые серые глаза, вечно растянутый в улыбке рот, мягкий округлый подбородок, серая туника, надетая безо всяких украшений, — таким был облик Луция Лициния Лукулла в год консульства Марка Туллия Цицерона и Гая Антония Гибриды.
