«Я был прав, — радостно подумал Цезарь, — нет, Катон не получит этого парня. Ему надо еще заслужить подобного ученика». Внезапно пол покачнулся и начал стремительно уходить из-под ног. В глаза ударил яркий свет, и Цезарь почувствовал, как он полетел. Лицо Брута уплыло куда-то в сторону, и он оказался в триклинии, заполненном людьми. Среди сидевших он узнал римлян: Помпея, Красса, Цицерона, Клодия, Катона, Катилину, Лентула и даже сидевших с краю Брута и Кассия.
«Зачем вы сюда пришли?» — захотел спросить Цезарь, чувствуя, что не может пошевелить языком.
Внезапно Катилина встал на ноги, громко крикнул и показал рукой на открывающиеся двери. Все обернулись туда, и Цезарь похолодел, увидев, как в триклиний хлынула волна крови.
Стоявший Катилина покачнулся, и в триклинии раздались крики ужаса… Голова грозного римского патриция, скатившись с его плеч, застучала по мозаичному полу. Цезарь обернулся, смотря на Цицерона, но следом за головой Катилины покатилась голова Цицерона, громко стуча по полу. За ней головы Помпея, Красса, Клодия, Катона. Испуганный Брут попытался удержать свою голову на плечах, но и она покатилась за другими, ударяясь по пути об голову Кассия. Цезарь смотрел на эти катящиеся головы расширенными от ужаса глазами и вдруг почувствовал, как его собственная голова катится вместе с другими. Оставшиеся без голов грузные тела падали на пол одно за другим. Со стороны Цезарь увидел, как медленно сползло на землю его собственное безголовое тело. Сильная судорога свела его губы, и он услышал голос Брута:
— Что случилось, Цезарь?
Еще несколько мгновений он был в кровавом триклинии, заполненном головами римлян, и лишь затем почувствовал, как туман рассеивается, и он вновь сидит в конклаве рядом с Брутом.
— Что с тобой случилось? — испуганно спросил юноша.
Цезарь провел рукой по глазам.
— Ничего, — глухо сказал он, — не беспокойся, уже все в порядке.
Он не мог знать, а если бы и обладал даром Кассандры, то и тогда не поверил бы, что все увиденные им римляне умрут не собственной смертью. Их головы будут слетать одна за другой, словно кровавый сон Цезаря станет кровавой реальностью, во много раз превосходившей своими ужасами увиденное им в этом кошмарном триклинии.
И первым шагом в этой трагедии стали слова Катилины, произносимые им в эти мгновения на другом конце города, в доме Лентула:
— Они не хотят идти с нами. Тем хуже для них. Передай всем, что мы начинаем!
Лентул кивнул головой, не сознавая, что этим кивком он открывает вереницу отрубленных голов знатных римлян. И первой головой в этом кровавом списке должна стать его собственная голова.
Вам пить и веселиться, мы ж ослов стадо?
Расселись сотня дурней или две сотни,
И думаете нагло, с вами нет сладу?
За три дня до ноябрьских календ у портика дома консуляра и сенатора Луция Лициния Лукулла начали собираться наиболее известные и знатные римляне. Хозяин дома еще два дня назад объявил о пиршестве, созываемом в его доме в честь избрания новых консулов. И хотя оба «народных представителя» сознавали, что их избрание всего лишь ничтожный повод для Лукулла, давно отошедшего от политической жизни, тем не менее и они, и приверженцы их группировок охотно согласились почтить своим присутствием очередное застолье одного из богатейших в городе людей.
Приглашения на этот вечер получили не только Силан и Мурена и их многочисленные друзья, заметно увеличившие свои ряды после подведения итогов выборов, но и многие сенаторы, среди которых были Цицерон, Катул, Агенобарб, Метелл, Марцелл, Сципион и другие, не менее известные римляне. Среди приглашенных был и Марк Порций Катон, но он, принципиально не ходивший на пиршества к Лукуллу, известному на весь город своей необычайной роскошью, как обычно, отказался, сославшись на плохое здоровье.
Были приглашены и молодые поэты — Тит Лукреций Кар и Гай Валерий Катулл с группой своих сотоварищей, всегда вносившие разнообразие в толпу гостей своим молодым отчаянным задором и дерзкой поэзией, отвергавшей привычные каноны латинского слова.
Свои знаменитые приемы Лукулл обычно тщательно подготавливал и проводил с небывалым размахом и роскошью. Баснословно богатый, он умел удивлять людей, забавляясь сам и доставляя наслаждение своим гостям. В описываемый нами период Лукуллу шел уже пятьдесят четвертый год. Успевший за время своей политической карьеры занять все высшие должности в Риме, он сравнительно недавно отошел от большой политики, наслаждаясь прелестями роскошной жизни.
