– Вот! Три франка! На такие деньги моя семья жила бы две недели! А еще у отца все время слезилась глазница выбитого глаза, текли вечные сопли и слюни из дырки от носа, на добротную маску из меди с эмалью денег не было, а дешевые из папье-маше размокали мигом… И он ходил дома без маски, а я и сейчас вздрагиваю, как мне его морда развороченная приснится! Три франка! Это ж куча марок! Я помню, какая была инфляция, миллиарды и миллионы марок! А мы на одной картошке жили, черти бы тебя драли с твоим радиевым мылом! Штаны – заплата на заплате!
– Зато тебе по приказу бесплатно выдают первитин, а мне – нет, – спокойно и все так же, с заинтересованностью ученого исследователя, глядя на водителя, напомнил очкарик.
– А, завидуешь? Все вы, жирные коты, ненавидите фюрера и немецкий народ! Он, наш фюрер, сделал нас равными, вот вас и корчит! Не хотите быть, как мы. Ничего, мы еще засунем вам в жопу ваше радиевое французское мыло, узнаете, каково это – считать каждый пфенниг и спать все время в холодрыге, словно под Москвой, потому как топить нечем! – взбешенный Гусь зло швырнул в сторону пустую кружку и стремительно пошел прочь.
– Что это на него накатило? – искренне удивился наводчик, от удивления пролив себе на штаны тепловатый кофе. Выругался, стряхивая мокрядь с промасленных портков.
Поппендик пожал плечами. Нищее голодное детство встало перед глазами, и он поневоле поежился. Он не одобрил скандал в экипаже, как командир танка, но в глубине души сочувствовал водителю: прекрасно помнил, как паршиво жилось соседям – даже тем, у кого отцы вернулись с фронта более-менее целыми, а инвалидам было куда тяжелее. Империя рухнула, пособия калекам обесценились моментально, деньги превратились в бумажки, работы не было никакой, нищета, беспросветная нищета, унизительная и разрушающая, постоянный голод в урчащем животе. Гусь был постарше, он полной меркой отхватил. И да, самого фельдфебеля тоже раздражали барские привычки заряжающего.
– Вообще-то хорошему знакомому моего отца сделали пластическую операцию при помощи этих новомодных стеблей, лицо восстановили – не красавец получился, но терпимо, лошади не шарахались уже, дамочки от ужаса не писались и дети в обморок не падали, – пожал плечами невозмутимый очкарик.
– Представляю, сколько стоила такая операция. Моему пришлось делать несколько раз коррекцию стопы – косточки вылезали из культей, так это стоило всех сбережений. И делал наш сельский коновал, а не столичный пластический хирург, – хмуро отозвался Поппендик.
– Ладно, это прошедшие дела. Тебя не удивляет, что это наш шофер так взорвался? Я понимаю, что у него рудименты коммунистической классовой ненависти к богатым и успешным, но национал-социализм такое лечит, – светским тоном осведомился заряжающий.
– Ты задаешь вопрос, явно зная на него ответ, – вздохнул погрустневший командир танка, вспомнивший беспросветное свое детство, грязь, безработного отца и голод, голод, голод… Хоть и верно – рудименты, да, но не любил Поппендик жирных котов.
– У меня плохое предчувствие, командир. Приказы командования не обсуждают, но я уверен, что произошел сбой. То, что приказом обеспечиваются первитином водители танков, мне понятно. Но полагаю, это был расчет на то, что мы проломим оборону русских за три дня. А уже идет пятый.
– И?
– Ты пробовал эти стимуляторы? – внимательно, словно строгий учитель, уставился на начальство очкарик.
– Нет.
– Это очень мощный психостимулятор, командир. Если сидеть на психостимуляторе, и не непрямом, как орех кола, а на таком мощном, то первое время все хорошо-прекрасно: сила бьет фонтаном, жрать не хочется совершенно, не спишь и даже не хочется. Ловкий, быстрый, агрессивный, неутомимый, остальные вокруг в сравнении с тобой как сонные черепахи. Но потом нарастает усталость. Потому что никакие стимуляторы не заменяют сна и отдыха. Ты берешь силу взаймы у организма, как кредит у жадного банкира. Поэтому с третьего дня, а то и раньше ты начинаешь ходить, как под наркозом. Приткнулся к стенке – и глаза сами закрылись, но тут же и открылись, а уже кошмар успел просмотреть и весь в поту.
– Ты так говоришь, словно по себе знаешь.
– Знаю. Жрал эту штуку неделю, экзамены надо было сдать экстерном. Сужу и по себе, и по другим студиозусам, моим приятелям. Так вот, дальше вкус ко всему теряется, нарастает раздражительность, и даже соседу по пустякам можно устроить гадость – а все из-за того, что он вроде как медленно ответил или долго что-то делал или даже просто потому, что не нравится. Похоже?
Поппендик молча кивнул. Заряжающий грустно улыбнулся и продолжил:
