– Как у тебя могло получиться, что 8+7 = 12, а??? А здесь 1644–1540 = 367??? Как ты такое наворотил??? Что молчишь, идиот??? – патетически орал пузатый и наглый завсклада, которому доложили, что в выписанных накладных концы не сходятся с концами категорически. И новодельного писаря вытурили в шею.
Лоханкин страдал от грубости почти физически, а придирки и издевки преследовали его постоянно. Вместо того чтобы дать ему мыслить о себе, окружающие требовали все время какие-то глупости: зачем-то надо было чистить эти ужасные сапоги, пришивать какой-то дурацкий подворотничок, помнить, какая нога левая, а какая – правая, и заправлять нелепую койку. До войны настолько интенсивно работать как-то не пришлось, вокруг были все же интеллигентные люди, понимавшие тонкую душу мыслителя о себе, а теперь все изменилось просто ужасно.
Еще хуже стало, когда образованного человека отправили на шоферские курсы. Это было совершенно невыносимо, особенно когда командир курсов своим омерзительным хамским голосом удивлялся перед строем, как это боец Лоханкин не может понять, что справа педаль газа, а слева – сцепления.
Остальное быдло нагло ржало, они-то благодаря примитивности своего неразвитого ума понимали не только про педали, но и что такое карбюратор. С курсов «бестолочь недоделанную», как называл Лоханкина командир его отделения, шустрый колхозный мерзавец, уже успевший где-то выклянчить себе медаль «За Отвагу», трижды хотели отчислить, но шоферов в армии катастрофически не хватало, и потому, скрепя сердце, оставляли.
Политработники, бывшие все до единого сволочами, быдлом и хамами, вначале пытались впрячь свободолюбивого Лоханкина в свои тенеты и даже поручили ему проводить политинформации, но быстро отказались от этого мероприятия.
– Знаете, товарищи, я сначала подумал, что он над нами пытается издеваться, и решил, что это акт политической диверсии, но он действительно дурак безграмотный, – подслушал как-то Лоханкин удивленный голос замполита курсов, когда его вызвали для очередного втыка. Это глубоко оскорбило страдающего интеллигента, и он в который раз пожалел, что родился в этой ужасной стране.
К нему приставали все время с какими-то глупыми претензиями.
– Товарищ Лоханкин, как вы ухитряетесь все время быть таким грязнулей? Вы же интеллигентный человек, у вас должно быть чувство прекрасного, – иезуитски издевался командир отделения, изображая из себя простачка, колхозан ехидный.
Лоханкин честно пытался объяснять, что его предназначение – мыслить, но в ответ эта ограниченная публика тупо заявляла, что штатной должности «мыслитель» в РККА нет, и потому для отработки выделяемого на бойца пайка требуется выполнять другую работу, общественно полезную.
Когда его собрались было отчислить в четвертый раз, оказалось, что выпуск требуется ускорить из-за каких то нелепых и невразумительных «обстановок на фронте». За его обучение взялись всем отделением, и на выпуске Лоханкин смог-таки сносно провести грузовик по программе, не задавив никого, не разбив машину и не убившись при этом.
– Битье определяет сознание. Слова человеческие эта скотина тупая не понимает, а физику с лирикой – вполне, – гордо пояснил при прощании подчиненным шустрик с медалью. Он постоянно за все ошибки, но без свидетелей, умело и хлестко сверху вниз стегать, словно плетью, своей кистью руки по тощей заднице Лоханкина. Вроде как в шутку, без следов (бить и унижать красноармейцев было категорически запрещено уставом и чревато серьезным наказанием).
Лоханкин ходил жаловаться, и начальство вначале всерьез относилось к его заявлениям, даже задницу осматривали коллегиально, но потом махнуло рукой, а в приватной обстановке командир курсов взял и ляпнул несчастному страдальцу:
– Много видал грязных дармоедов, но вы – определенно – феномен. Скорее бы вас с рук сбыть и забыть, как кошмарный сон! И не хлопайте глупо глазами. Раз вы сюда попали, шоферить мы вас научим, но сочувствую тому, кто вас примет…
До фронта эшелон с Лоханкиным не доехал. Блистательный вермахт в очередной раз доказал превосходство европейского ума и воли над этим диким быдлом и немецкие танки перерезали отход, наступая стремительно и неожиданно.
Раньше Лоханкин не общался никогда с европейцами лично, но твердо знал, что это – люди со светлыми лицами, культурные, с хорошей наследственностью и высокодуховные, разительно отличающиеся от окружающего интеллигентного человека грязного и неразвитого быдла.
Встречи с германскими солдатами, в отличие от бездуховных и трусливых сослуживцев, Лоханкин ждал с восторгом и ликованием в душе, не показывая, впрочем, этого внешне. Он знал, что интеллигентные люди – он и немецкие солдаты – моментально найдут общий язык, общие темы для разговора и духовную общность. Удалось отделаться от «товарищей», собиравшихся прорываться через кольцо окружения и затаиться в покидаемой ими деревне.
Ждать долго не пришлось. Хозяйка испуганно отшатнулась от окна, выдохнув:
– Нимцы!
И Лоханкин восторженно выбежал из дома, провожаемый недоуменным взглядом глупой бабы из простонародья.
