– Теперь о печальном. Кредит организму придется отдавать с процентами. Большими процентами. С пятого дня нарастает число ошибок, причем грубых и даже позорных для опытного человека. Кстати, первитин начинает плохо действовать – закинул в брюхо таблетку, а он, плод фармацевтики, не действует, как сначала! Это бесит. Потом подействует, но медленнее и хуже. Кстати, наш танкист, видя такое замедление действия, может дополнительно закинуться, и наступит передозировка. А дальше выбор жесток и суров: или танкист свалится и заснет, не взирая на обстановку, в любой позе, даже как лошадь – стоя, или дело дойдет до психоза. Из-за отсутствия сна. В любом случае у нас будут хлопоты и проблемы – не важно, уснет ли почтенный Гусь во время боя или подставит нас бортом под пушки.
– Больно ты умный. Штабникам, наверное, не хуже тебя все известно, – пробубнил с набитым ртом невзрачный радист. Он был самый молодой и глупый в экипаже.
– Они вряд ли неделю гоняли танк в боевых условиях под первитином, – хмуро возразил Поппендик. Его воображение тягостно поразила мрачная перспектива мертвого беспробудного сна водителя во время атаки.
– Приказ был отдан из предположения трех дней боев. Все пошло наперекосяк, сроки сорваны, и вполне могли просто забыть изменить этот пункт, да и новые приказы надо готовить ежедневно, и медслужба зашивается – пошел поток раненых. А изменение поведенческих реакций нашего водителя налицо, – профессорским тоном ответствовал очкарик.
– Что предлагаешь?
– Прошу отправить меня на ротный рапорт. Могу уступить эту почетную обязанность тебе, доложив вот сейчас по команде, – строго уставился на начальство заряжающий.
– Нет уж, иди сам, могут возникнуть вопросы по ощущениям от первитина, а у меня не будет ответов, – мудро решил фельдфебель Поппендик. Ему не хотелось получать от ротного лавры «самого умного». Что-то говорило ему, что шансов на успех этот рапорт не будет иметь: когда рядовой танкист указывает штабникам на их просчет – радости офицеры не имеют никакой. Да и пока дойдет вся эта информация до верхов, да пока изменят этот пункт в приказе – пройдет как минимум несколько дней. Надо повнимательнее следить за Гусем.
Повторять опыт отцов, вернувшихся с той войны калеками, очень не хотелось. Правда, фюрер твердо обещал, что раненые солдаты не будут брошены государством. И действительно, те инвалиды, кого знал сам фельдфебель, получали и костыли, и протезы быстро, без проволочек и вполне посильно по деньгам. Да и пособия по потере трудоспособности были неплохи, и на работу таких брали с охотой: сейчас в воюющем Рейхе работы было много для всех, и рук не хватало.
Сырым холодком протянуло по спине, когда вспомнил нищих калек, украшенных боевыми наградами и продающих спички. Безрукие, безногие, сидящие обрубленными туловищами прямо в уличной грязи, слепые, с закрытыми грязной тканью развороченными и уже нечеловеческими лицами. Сильное детское впечатление. Он тогда не понимал, что торговля спичками – просто прикрытие от придирок государства, запрещающего нищенство. Вот и вуалировали вроде как торговлей, а за коробок спичек добрые люди давали поболее, чем коробок грошовый стоил. Только мало было денег у добрых, а богатые, пролетавшие мимо на роскошных лакированных авто, этот человеческий мусор и не замечали вовсе. И им было плевать на прошлые заслуги, на потускневшую боевую сталь «Железных крестов» и бронзу весомых ранее медалей, на подвиги и самопожертвование. Все муки героев, весь труд, все старание людей Второго Рейха – все зря, все выродилось в жирование паскудной человеческой плесени. Ничего, теперь Третий Рейх не проиграет войну! Калеки получат заслуженное! А богачей мы все же прижмем после победы. Главное, чтобы Гусь не уснул во время боя. Сейчас это – главное.
Этот ужасный мир в который раз глубоко оскорбил тонкие чувства интеллигентного человека. Окружавшая его мерзость бытия была нестерпимой, постоянно приходилось заниматься всякой омерзительной работой, которая мешала мыслить о том, как ему – Лоханкину – не повезло в жизни, и особенно – с местом рождения. Окружающее быдло относилось к интеллигенту, как к бесполезному и бессмысленному лентяю, а по примитивности своей не понимало, что уже за одно то, что он – интеллигент, размышляющий о судьбах мира и своей роли в этих судьбах, его надо кормить и холить. Вместо этого от него постоянно хотели чего-то странного, что он выполнять не хотел и не мог, а быдло злилось и истекало ядом, что постоянно выражалось в грубых нападках и насмешках.
С началом войны все стало еще хуже, а потом Лоханкина призвали и отправили, как образованного человека, на должность писаря в тыловой склад, откуда он был выперт очень скоро торжествующим быдлом.
