И к первому же зольдату вермахта, которого увидел на улице, он бросился с распростертыми объятиями.
Немец, расслабленно шедший по улице, моментально преобразился, отпрянул в сторону и стремительно прикладом винтовки больно врезал в тощую грудь кинувшегося к нему интеллигента.
Лоханкин отлетел обиженно назад и приземлился на пятую точку.
– Геноссе! Ихь грратуллирре с такой блистательной победой, я в восторге от умения и Махт вашего цивилизованного народа и зер рад тому, что наконец-то встретил зо интеллигентных меншен! Ихь…
– Хальт мауль! – рявкнул немец, настороженно водя глазами. Он был определенно озадачен случившимся.
Второй зольдат поспешил на выручку.
Первый что-то быстро спросил:
– Ты есть кто, пся крев? – обратился к Лоханкину второй.
– Фюр мих зер радостно вас встретить! Ихь приветствовать вас! – начал было речь восторженный почитатель европейской культуры, но осекся.
Первый немец взял его недвусмысленно на мушку, второй немец подскочил и пнул сапогом в бок.
– Штее ауф! Хенде хох!
– Но позвольте, майне господа…
Тут нетерпеливый немец пнул его второй раз по печенке очень чувствительно.
Не ожидая третьего раза, Лоханкин поспешно вскочил и искательно улыбнулся. Происходившее несколько удивило его. Он ожидал встретить таких изысканных людей, а эти двое… Они удивительно походили на окружавшее до того интеллигента быдло. Только каски другие, да цвет мундиров, а так… Если б кто сказал, что от культурных немецких воинов, стоящих на защите Цивилизации и Порядка, будет смердеть луком и застарелым потом, что они откровенно будут некрасивыми – особенно тот, что стал уверенно выворачивать карманы Лоханкина, был мордастым и грубо слепленным. Много раз в мыслях интеллигентный человек представлял себе, как он будет беседовать с образованными немцами о Шиллере и Гете, о Шопенгауэре и… Тут, как правило, список известных Лоханкину немецких гениев заканчивался. Впрочем, еще с гимназии он помнил про Баха-бабаха и Моцарта-поцарта, как звучало в детской дразнилке, но в плане музыки его информированность была хуже, и поэтому лучше было бы поговорить о Шиллере.
Жалкие пожитки бойца немцы брезгливо выкинули в пыль – явно разозлились, что у того не нашлось ничего ценного, и без церемоний погнали пленного по улице.
Лоханкин рысил по пыльной дороге и удивлялся своему разочарованию. Оказывается, у немцев тоже есть быдло. И это германское быдло даже мордами на российское похоже. Никогда бы не подумал, что в сердце Культуры, в Европе – и такие гнусные рожи.
Это было категорически неправильно, так не должно было быть! Но оглянувшись, убедился, что так оно и есть – кряжистые (один – кривоногий), мордатые, крепко сколоченные и грубо сделанные. Да и остальные немецкие зольдаты не поразили красотой и изяществом.
А дальше пошло еще не лучше. С другими пленными попал в лагерь, оголодал, завшивел там и чуть не сдох. С радостью согласился на предложение продолжить работу шофером, потому как раньше ТАК голодать не доводилось.
Принял присягу служить Германии, с колоссальным трудом прошел испытательный срок в два месяца, при этом разбив вдрызг французский грузовик, потерял пару зубов, выбитых за это унтер-офицером, командовавшим взводом таких же бывших пленных, и теперь так же, как в РККА, был посмешищем и объектом для издевательств, но на этот раз – в вермахте. Так же, как и советский сержант, немецкий унтер удивлялся тому, как можно себя запустить, постоянно лупцевал Лоханкина, а товарищи по службе были тем самым откровенным быдлом.
Приходилось опять страдать. Мысли о том, чтобы поговорить с немцами о культуре и Шиллере, тоже провалились и теперь приходили в голову куда реже. Как с ними говорить на возвышенные темы, если эти немцы не понимают своего же немецкого языка, ведь сам-то Лоханкин хорошо на этом языке умел разговаривать – это он знал точно, учил ведь. Видимо, мешало то, что немцы эти – увы – тоже были быдлом.
Взвод водителей был весьма разношерстным, близкородственных душ не нашлось, да и публика была та еще. Несколько хиви выслуживались оголтело – им очень хотелось попасть в вооруженные отряды. Были и такие, что радовались службе в тылу, были и совсем тупые, двое из которых дезертировали из победоносного немецкого воинства, невзирая на данную присягу.
А изрядно отупевший Лоханкин, получивший во взводе кличку Эзель, звучавшую красиво, но переводившуюся как «Осел», водил затрапезный и жутко старый бельгийский грузовичок, возя на этой рухляди такие грузы, которые нельзя никак повредить. Это было любимой шуткой командира взвода восточных хиви.
Надо отметить, что внешний вид помогателей был весьма убогим – носили они всякие обноски, на даже на общем нищем фоне Лоханкин сильно выделялся. Пару раз его фотографировали – как яркий образец деградации славян. Он пытался разговаривать с фотографами по-немецки, но они только лупали глупо глазами, явно не понимая, что хочет эта грязная обезьяна, но на всякий случай отстранялись подальше, как от заразного животного.
