Комбат это знал отлично – именно виртуозность Федорова в управлении танком спасла ему жизнь два года назад. Немецкие орудия продырявили атакующие Т-34, экипаж машины лейтенанта Бочковского прятался за вздрагивающей от попаданий снарядов тушей мертвого уже танка, а сам командир с перебитой ногой истекал кровью. Выбраться из-под обстрела было никак не возможно. И поранены все, и далеко забрались.
И тут – как чертик из табакерки – появился легкий танк Т-60, который ловко воспользовался дымом от горящих машин, проскочив под ним, как за занавеской. Немцы зевнули, обнаружили поздно. Встал так, чтобы прикрыться тридцатьчетверкой. Оказалось, сержант Федоров пожаловал. Пораненный экипаж с оханьем и стонами разместился на корме «жужжалки», и отчаянный водитель рванул обратно – прямо под выстрелы немецких противотанковых пушек. И словно чувствовал, куда влепится следующий снаряд, – то резко тормозил, то танцевал вправо-влево, то дергал рывком вперед.
Болванки с воем рыли землю совсем близко, но переиграл Федоров канониров – его нахальной блошке одной такой болванки хватило бы за глаза и за уши, но промазали фрицы, всякий раз чуть-чуть не попадая. И Бочковский запомнил, что врач потом сказал: дескать, на пару часов попозже привезли бы – и все. Не спасли бы. В лучшем случае, одноногим бы остался – и то при колоссальном везении. А так – хоть и хромой, и с кривой ногой, но даже к строевой гож, только подметку к сапогу на короткой конечности надо толстую делать.
Потому после очень короткой паузы «на подумать» комбат дал добро остаться в танке. Бросать исправную машину – для любого танкиста нож острый: привыкают, как казак к своему коню, даже имена дают, как живому существу, потому что танк – это еще и дом, да и наказывают сурово за потерю имущества такого сорта. Особенно, если зря бросили. В этом году уже не так, как в злом и жутком 1942 году, но все равно – привычка осталась.
Тем более что хоть и называлась эта машина Т-34, но от своих предшественников отличалась очень сильно – была в разы лучше, избавилась от детских болезней, когда для переключения скорости надо было мехводу изо всех сил тянуть рычаг, да и вообще управление танком было очень «тугим», часто радисту приходилось помогать мехводу грубой силой. И просторная она стала, удобная, и белой краской внутри покрашена, что создавало чистоту и уют – не говоря о рациях и переговорных устройствах, и много еще чего теперь было сделано в этом новом танке. А еще мощь нового орудия и надежность двигателя, и рационально сделанная броня. Ну, жаль бросать просто так на нейтральной полосе такую вещь!
Под аккомпанемент нарастающего артобстрела спешно передали остающимся снаряды и патроны, жратву собрали со всех. И батальон ушел. Когда аккуратно переваливали через окопы своей пехоты – предупредили пешедралов, что впереди перед ними ДОТ образовался. Те обрадовались, обещали помочь, если что. Накоротке Бочковский с хозяином местным – тоже комбатом – переговорил.
А дальше бригаду кинули снова в бой и стало немножко не до того, что там с оставленной машиной. К слову сказать, у начальства самого верхнего уровня возникли те же ощущения, что и у молодого капитана, когда он тоскливо смотрел на столб с расстоянием до Берлина. Больно цель заманчивая совсем рядом. Рукой подать! Сильно было желание рвануть напрямик и закончить войну быстро и навсегда. Напрашивалось такое решение.
Мешало только то, что немцы мастера были рубить такие прорывы. Тут на флангах висели тяжелыми гирями немецкие армии. Да и быстрое взятие столицы не светило. Немцы у себя дома дрались самоотверженно – старательнее даже, чем в Сталинграде. Танковые наскоки на города-крепости провалились. Не удалось одним махом взять ни Познань, ни Бреслау, ни Кенигсберг. Пожгли танки на улицах – и без особого успеха. Оборона тут создавалась давным-давно, буквально – веками и постоянно совершенствовалась, потому приходилось вместо лихой кавалерийской атаки вести кропотливые и тягомотные саперные бои, прогрызая рубежи обороны, дерясь за каждый дом, каждую квартиру – буквально. В том, что в Берлине придется еще солонее – никто уже не сомневался.
