Урхарт обратился к казначею партии, и всем пришлось сгрудиться еще теснее, потому что казначей был ростом не выше пяти футов и расслышать его в гудящем зале было непросто. В отличие от министра финансов и Стэмпера он не знал о планах досрочных выборов, но и дураком не был. Когда казначея спрашивают, может ли живущая в долг партия спешно собрать десять миллионов фунтов, то он понимает, что неприятности не за горами. Он задрал голову, чтобы видеть остальных, и его лицо, лицо хорошо перекусившего человека, покраснело от напряжения.
— Ничего не выйдет. Так скоро после выборов, сразу же после Рождества и с этим спадом на носу… Мне не собрать десять миллионов за год, не то что за этот месяц. И надо смотреть правде в глаза: с какой стати им ссуживать такие деньги партии, которая имеет в парламенте микроскопическое и все время тающее большинство?
— Это ты о чем? — спросил Урхарт.
— Прости, Френсис, — объяснил Стэмпер, — записка, должно быть, у тебя на столе. Сегодня утром умер Фредди Бенкрофт.
С секунду Урхарт поразмышлял над новостью о кончине одного из своих заднескамеечников, депутата из центральных графств. Новость не ошеломляла: Бенкрофт был политическим трупом уже много лет, и на этот раз он помер окончательно.
— Какая жалость, а каким большинством он прошел?
Урхарту пришлось потрудиться, чтобы вставить какой-нибудь знак препинания или паузу между двумя этими мыслями. Однако собеседникам не надо было объяснять, что его беспокоит: мрачные газетные заголовки кампании по довыборам обычно создают в обществе новые настроения, и чаще всего не в пользу правящей партии, кандидату от которой приходится играть роль агнца на заклание.
— Еле-еле.
— Ах, черт!
— Мы проиграем там. И чем позже, тем крупнее.
— Первые довыборы при моем премьерстве. Не очень-то хорошая реклама. Я надеялся попасть на триумфальную колесницу, а не под ее колеса.
Их беседа была прервана появлением юнца с болезненного цвета лицом, в мятом костюме и неглаженном галстуке, решение которого встрять в явно доверительный разговор было продиктовано большим количеством рейнского, а также пари, заключенным с одной шустрой секретаршей, ставкой в котором был допуск в ее постель.
— Простите, я — новый сотрудник справочного отдела комитета партии. Не мог бы я получить ваши автографы?
Остальные молчали, ожидая, что Урхарт отчитает сопляка за наглость и уволит за неуважение к старшим, но он улыбнулся, словно приветствуя это вмешательство в их разговор:
— Вот видишь, Тим, кому-то я все-таки нужен! Он раписался на листке.
— О чем вы мечтаете, молодой человек?
— Я хочу стать министром финансов, мистер Урхарт.
— Это место занято! — запротестовал министр финансов.
— И все же… — предостерег премьер-министр.
— Попытайте счастья с Брунеем, — уже более серьезно посоветовал Стэмпер.
Были и еще шутки, пока листон бумаги обходил их по кругу, но когда веселье стихло и молодой человек удалился в сторону густо покрасневшей секретарши, Урхарт обнаружил, что на него смотрят смертельно серьезные, бескомпромиссные глаза Стэмпера. В отличие от остальных они оба понимали, насколько важны досрочные выборы. Если новости о спаде и дефиците бюджета можно было сравнить с затягиванием петли на шее. то известие о довыборах прозвучало как последний скрип задвижки, удерживающей закрытым люк под ногами. Или они найдут выход, или…
— Ну что, со счастливым Рождеством, Тим?
От слов Стэмпера повеяло холодом арктической ночи:
— Только не в этом году, Френсис. Только не теперь, не после этой истории с королем. Теперь это просто невозможно.
Букингемский дворец
31 декабря
Дорогой сын!
Сегодня исполняется ровно год, кан я на троне, и меня одолевают дурные предчувствия.
Сегодня мне приснился сон: я в комнате, совершенно белой, и все слегка размыто, как это бывает в снах. Я думаю, это была больница. Я стою возле ванны, белой, как и все остальное, в которой две няньки купают моего отца, старого и изможденного, каким он был перед смертью. Они обращаются с ним нежно и осторожно, поддерживая его на плаву в теплой воде, он спокоен и счастлив, и я тоже. Я ощущаю спокойствие и ясность, которых не знал многие месяцы.
Потом появилась еще одна нянька. В рунах у нее сверток. Ребенок. Ты! Ты завернут в белую шаль. Но, как только я протягиваю руки, чтобы взять тебя у няньки, две другие, которые купали моего отца, исчезают. Я тянусь за тобой, но мой отец, оставшись без поддержки, вдруг погружается в воду, и она накрывает его лицо, его закрытые глаза. Я протягиваю к нему одну руку, но начинаешь падать ты. Чтобы помочь ему, спасти его, я должен позволить тебе упасть. Я не могу спасти вас обоих. У меня больше нет ни секунды на колебания, отец тонет, а ты падаешь из моих рук… Потом я проснулся.
