Фельдфебель Духнев всегда считал себя невезучим человеком. По службе его не выдвигали, хотя он ни в чем не уступал другим, наоборот, даже значительно превосходил их. Духнева оценивали скорее по его [39] скандальным историям, по его непутевой жизни. И ни разу не положили на весы бесспорно присущие ему любовь к небу и смелость. Ну да ничего! Его могли всего лишить, но уверенности в себе и честолюбия у Духнева все равно никто не мог бы отнять. А возможно, многие не очень уважали его за то, что он не пожелал, подобно своим коллегам, использовать свою профессию в политических целях. Его судьями, в сущности, являлись люди с мелкой душонкой, эгоисты, человеконенавистники. Да и что могли они уважать в людях? Деньги, звания. Человеческую же доблесть они не ставили ни во что. Духнев имел право обвинять их, но, несмотря на несправедливое к нему отношение, сам чтил человеческие добродетели и уважал смелых людей. Когда в Шейново погиб его лучший друг Краличев, Духнев почувствовал себя осиротевшим. «Кто погубил Краличева?» - спрашивал он себя. Краличев и Духнев вместе так много летали, что фельдфебель никогда бы не поверил, что Краличев мог растеряться или испугаться и выпустить из рук штурвал самолета. Его товарищ был настоящим солдатом. А что его погубило? Система, отвратительная система, которую мелкие душонки насаждали в авиации. Это они настояли на том, чтобы в тот день Краличев непременно полетел. Именно в тот день, когда Краличев получил орден за храбрость, в тот день, когда он собрал своих самых близких друзей, чтобы обмыть орден. Почему им понадобилось, чтобы он летел? Духнев скрипел зубами от боли и обиды. К курсантам Духнев относился по-дружески, верный своему принципу уважать смелых людей.
Когда Духневу сказали, что к нему на обучение зачисляется и тот парень, который летал с Краличевым, тот истолковал это как попытку досадить ему и оскорбить. Он подумал, что парень после катастрофы вообще не сможет снова летать. Так обычно и бывало. Страх побеждал. Поведение незнакомца удивило Духнева, и он решил: раз уж парень снова стремится в небо после всего пережитого, значит, у него есть воля и из него может получиться летчик-истребитель. «Только почему именно я должен его обучать, почему парня не направят к кому-нибудь другому? Эх, ты, Краличев, Краличев, - сетовал он, - простишь ли ты меня? Ведь если бы ты не полетел в тот день, ты остался бы жив. Этот парень, [40] которого с завтрашнего дня мне предстоит видеть ежедневно, будет напоминать мне о тебе, и я предчувствую, что не смогу любить его… Прости меня! Может быть, я и не прав. Может быть, должен принять его всей душой и сделать из него такого же летчика, каким был ты? Просто не знаю, как поступить, а тебе известно, что я не умею быть двуличным. Я буду очень холоден с тем, кто не погиб вместе с тобой…»
На аэродроме, куда перебросили нас, курсантов, ежедневно царило оживление. Пришло время самостоятельных полетов. Духнев очутился в своей стихии: ободрял курсантов, объяснял, что и как делать. Из-за травмы сам он летать не мог, но очень переживал: злился, когда ему не нравился полет, и прыгал от радости, когда ученик оказывался способным. Хвалил Валентина, Соколова, Стефана Ангелова, а когда следил за моими полетами, становился безразличным и не произносил ни слова. Все чувствовали натянутость в наших отношениях и старались как-то смягчить ее, но Духнев ловко ускользал от этого и оставался непроницаемым. Какое-то особое расположение он испытывал к Илие Тотеву и не скрывал этого. Будучи человеком оригинальным, он и любил себе подобных. Илия Тотев продолжал все так же небрежно относиться к своей внешности, и офицеры грозились наказать его, а Духневу, напротив, именно это и нравилось в Илие. Ему не хотелось, чтобы все люди походили один на другого, как головки булавок. Ведь он и сам не походил на своих коллег. Одна из больших его слабостей заключалась в том, что он был легко увлекающимся человеком. Как раз по этому поводу однажды Илия Тотев ему сказал:
- Мы беспокоимся, что вся эта история с Симеоновым слишком затянулась.
- Вы летчики или адвокаты? - поморщился Духнев.
- Извините, товарищ, но…
- Опять ты со своим «товарищем»? Какой я вам товарищ? Я царский пилот! Обращайтесь ко мне по уставу, - прервал его Духнев, но при этом не смог скрыть, что подобное обращение ему все-таки льстит.
- Нет, только товарищ. И я ни за что не позволил бы себе осквернить это слово. Так вот, хотел спросить о ваших взаимоотношениях с Симеоновым. Непорядок [41] это! Он летает, как дьявол, а вы молчите, ни словечка не вымолвите.
- Да кто же хвалит дьяволов? - многозначительно улыбнулся Духнев. - Кто их хвалит? Их только ругают, мешают им творить свои дела.
- Что-то мы не замечали, чтобы вы мешали, однако…
- Послушай, друг, что я тебе скажу. Боюсь, что ты слишком много хочешь знать обо мне. А мне хотелось бы остаться Духневым - таким, какой я есть. Сожалею, что уже немного себя выдал.
