Не намеревается ли этот чудак пугать нас тенями мертвецов? Кто его знает! Или он захотел продемонстрировать свое красноречие? Капитан заставил нас, слушателей, сесть на траву, а сам начал нервно шагать взад и вперед по поляне, размахивая руками и патетическим тоном рассказывая о трагических случаях, которые в его устах обретали смысл величественных и героических подвигов. Мы поняли, что этот чудак влюблен в свою профессию летчика-истребителя, переживает все как большой и наивный ребенок и испытывает чувство самодовольства, совсем как какой-нибудь легкомысленный, но в то же время взыскательный преподаватель. Мы вскоре поняли, что попали в руки интересного, колоритного человека, который сначала попытается внушить нам уважение к новой профессии, а потом со всем пылом возьмется за наше обучение.
Вот таким оказался наш командир, которого мы впервые увидели на аэродроме в К., а впоследствии нас вместе с ним перевели на аэродром в Т., когда пришел приказ передислоцировать туда школу. Из этой нашей переброски запомнилось то, что лишь четырем-пяти самолетам удалось произвести посадку точно на аэродроме, а остальные не смогли этого сделать. Все явственнее, все нагляднее вырисовывалась непригодность той методики, с помощью которой обучали нас разные инструкторы. Но этот случай быстро забылся, потому что уже в первые дни там, на аэродроме в Т., нам было суждено попасть в бурный водоворот больших событий.
На аэродроме в Т. находились две школы - истребительная и бомбардировочная. И разумеется, Илия Тотев, обучавшийся летать на бомбардировщиках, взял на себя заботу ознакомить своих старых товарищей с обстановкой. В армии в то время распутывались нити заговоров, имевших целью свергнуть народную власть. Фанатики и реакционеры, стремившиеся изменить установившийся [47] порядок, окрестили свои подпольные организации громким именем «Царь Крум» и менее претенциозным «Нейтральный офицер». Газеты публиковали списки офицеров с фашистским прошлым, подлежавших увольнению из армии. Эти длинные списки вызывали панику среди царских офицеров. Аэродром в Т. походил на растревоженный улей, а переброска туда школы летчиков-истребителей только подлила масла в огонь. Некоторые офицеры истолковывали наше прибытие как смертельную опасность для себя лично, старались отделаться от людей, которые, по их мнению, представляли для них угрозу. Эти люди с нечистой совестью вечерами собирались вместе и обсуждали, как им спастись. Ведь еще не поздно, совсем не поздно взять инициативу в свои руки: они имели связи в министерстве, в штабе военно-воздушных сил, с начальниками школ, - значит, можно использовать любой самый невинный предлог, чтобы завершить схватку в свою пользу. Они понимали: надо спешить, чтобы не упустить время.
В пешем строю нас привели к офицерскому клубу. Там же собрались и офицеры. Все мы были возбуждены, потому что этот непредвиденный сбор не сулил ничего доброго. Очевидно, офицеры знали, зачем нас собрали, потому что в их взглядах проскальзывала уничтожающая ирония, а кое-кто из них, не отличаясь выдержкой, даже намекал:
- Пожалуй, нам придется расстаться!
- Что они мелют? - спросил Стефан Ангелов, стоявший рядом с Валентином, и сам же ответил: - Если и придется расстаться, то не им с нами, а нам с ними.
- Не беспокойся, сейчас все узнаем.
- Бодрее, товарищи! - вмешался Белухов. - Пусть они трепещут! Время работает на нас. Их песенка уже спета.
Но могли ли мы предугадать дальнейший ход событий? Мы вошли в клуб, испытывая жгучее любопытство по поводу того, что случилось и почему офицеры впервые за столько дней так открыто демонстрируют свое настроение.
Просторный зал заполнили офицеры в парадных мундирах. Офицеры обменивались торжествующими взглядами, а когда их глаза встречались с нашими, то мы видели, что их переполняют злоба и ненависть. А мы, [48] охваченные напряжением ожидания, не проронили ни слова, готовые к любой провокации.
Капитан, начальник школы летчиков-бомбардировщиков, прошел по центральному проходу зала. Было замечено, что он очень взволнован. Походка его была легкой, но по мере приближения к трибуне все сильнее чувствовалось, что он испытывает неуверенность и страх. Его настроение быстро передалось и остальным офицерам, и в зале установилась тягостная тишина, нарушаемая лишь звуком шагов начальника школы. И вот мы увидели его побледневшее лицо. Он напоминал прокурора, который намеревается потребовать смертной казни обвиняемым, но вовсе не убежден в том, что приговор будет приведен в исполнение. Он разложил перед собой лист бумаги, откашлялся, и с первых же его слов все заметили, что в голосе начальника школы от волнения появились хриплые нотки. Он громко начал читать:
- «Приказ номер…»
