В назначенное мне время я ждал перед кабинетом генерала. И когда, остановившись в дверях, увидел сидящего за письменным столом командующего, то сумел справиться со своим волнением и уверенно представился. Торопливым взглядом я изучал генерала, о котором все предыдущие годы мы говорили так много хорошего. Передо мной стоял коренастый, крепкий человек, и его облик внушал уважение благодаря какой-то скрытой в нем силе. Между тем его обаятельное продолговатое лицо свидетельствовало о добром расположении к людям. Глаза излучали мягкий свет.
- Значит, так? - сказал генерал, выслушав мой доклад. - Вы все предусмотрели и учли? Тогда читай, что вы написали.
По тону генерала я не мог определить, как он относится к нашему предложению. Он встал со своего места [56] и, внимательно слушая меня, стал шагать по комнате из угла в угол.
- Читай! Читай! - поторопил он меня, как только я запнулся.
- Господин генерал, боюсь отнять у вас много времени, поэтому лучше оставлю список вам…
- Наоборот, мне очень интересно послушать.
Документ действительно оказался длинным, потому что каждое предложение об увольнении сопровождалось исчерпывающей характеристикой офицера. Правда, много места отводилось описанию прежних грехов, но важнее, конечно, теперешние проступки этих людей. Внешнее равнодушие генерала приводило меня в смущение, и я с трудом дочитал документ до конца. Командующий перестал ходить по комнате и остановился передо мной.
- А вы, случайно, не пропустили кого-нибудь? - строго спросил он.
- Никого! - Обрадованный, я подал документ командующему, но он не взял его, и я, смущенный, вскочил:
- Могу быть свободным, господин генерал?
- Почему ты так спешишь? - ответил он вопросом на вопрос. - Мы еще не поговорили. Или ты считаешь, что в этом нет необходимости? Садись! Садись, нам есть о чем поговорить.
Генерал сел. Кисти его рук успокоились и только, как в самом начале разговора, слегка выбивали дробь. А я не знал, с чего начать.
В ушах гудело, словно после хорошей затрещины. Я не понимал генерала, не хотелось думать, что покину кабинет, ничего не добившись. Не могло случиться так, чтобы наш кумир, в которого мы так верили, чье имя произносили, как молитву, оттолкнул нас, стал защитником наших недоброжелателей…
- Вот ты даже не хочешь меня выслушать, ты полон своими мыслями и, наверное, про себя ругаешь меня за то, что я сразу не поддерживаю ваше предложение. Но ничего, ругай меня! Я не буду сердиться, важно, чтобы ты меня выслушал!
- Слушаю вас, господин генерал!
Я постарался сосредоточиться, чтобы запомнить слова командующего. [57]
- Вы утверждаете, что знаете людей, которых предлагаете уволить из армии. Вот в списке первым стоит имя Мишо Григорова, вашего командира. А настолько ли близко вы его знаете, чтобы с такой легкостью решать его судьбу? Не обижайся, но мне кажется, что вы его совсем не знаете. А я скажу тебе несколько слов о нем. Он из бедной рабочей семьи и много лет скитался, прежде чем достиг нынешнего своего поста. Ну как тебе это объяснить? - на секунду задумался генерал. - Здесь важна не личность, а подход к делу. Я не хочу покровительствовать никому. В отношении остальных офицеров вы, вероятно, правы. Но дело упирается в другое, сынок.
«Мне ясно, во что оно упирается, - быстро подумал я. - В это самое словечко, которое он произнес только что, поскольку оно, а не что другое, согрело меня. Потому что оно сократило расстояние, разделявшее меня с командующим…»
- Ты опять меня не слушаешь, сынок! - заметил командующий.
- Слушаю вас, господин генерал!
- Мы не можем позволить себе заблуждаться, воображать, что всего добились, и посему рубить сук, на котором сидим. Не можем и не будем. С царскими офицерами нам еще придется поработать. Я очень хорошо понимаю ваши чувства, но сейчас не время руководствоваться одними чувствами. Всякая поспешность может нам обойтись очень дорого. Нужно научиться работать даже и с нашими противниками. А в авиации, к сожалению, их у нас еще очень много. Но представь себе, с ними мы работали в тяжелые годы - в сорок пятом, сорок шестом, сорок седьмом. Мы могли их терпеть, когда они явно занимались саботажем и вели себя вызывающе, а сейчас, выходит, уже не можем? Сейчас, когда они стали более смиренными, когда мы встаем на ноги. Я смею утверждать, что мы пустимся в авантюру, если сейчас позволим себе убрать их из авиации. Сейчас мы больше всего нуждаемся в их знаниях и опыте. Поэтому пусть наши заместители командиров по политической части будут на своем месте и по-настоящему занимаются политической работой.
Убежденность генерала значительно подняла мое настроение. [58]
