- Сейчас мы будем опираться прежде всего на наших летчиков, но давайте же признаемся: вас еще недостаточно, чтобы решать все задачи, которые должна выполнять болгарская военная авиация. Поэтому царские офицеры нам еще нужны. С теми из них, у кого совсем черное прошлое, мы расстанемся. Но честных, которые будут нам искренне помогать, нужно приобщать к нашему делу. Я позволю себе, сынок, открыть тебе одну тайну. Вскоре мы объявим большой набор в школы летчиков и будем набирать наших парней, ремсистов. Создадим аэроклубы и будем обучать ребят. Вот видишь, надо подумать и о будущем. Настоящую авиацию нам еще предстоит создать. По-моему, только сейчас и начинается настоящая работа: будем пахать, сеять и ждать богатый урожай. Прежде всего необходимо добиться коренного перелома в методике подготовки летчиков и освоить советскую методику. Она нас и выведет на спасительный берег. Она, и наше терпение, и наши трезвые оценки действительности. Вот и все, сынок. Если ты меня правильно понял, буду рад, что нашел еще одного сторонника моих взглядов, а если уйдешь отсюда с прежними мыслями, буду сожалеть, что у меня одним единомышленником меньше.
Первоначальные опасения, что я покину кабинет командующего растерянным и угнетенным, сменились облегчением. Когда вышел на улицу, у меня появилось такое чувство, как будто я побывал у врача, который с удивительным искусством унял мою боль.
Я пока не пытался детально проанализировать происшедшее, но уже радовался своему новому состоянию или, скорее, своему открытию. Прежде я оценивал этого человека по лучезарным страницам его биографии, а теперь увидел его и с другой стороны. Сначала я испугался, как бы он не оказался бюрократом, ибо это стерло бы сияние, окружающее его образ, но потом я начал понимать, что между лучезарностью и серой повседневностью в жизни генерала крепкая, неразрывная связь. В сущности, я видел человека мыслящего, с широким взглядом на вещи.
Но все же получилось что-то странное. Я хорошо знал свой непреклонный, неуступчивый характер. Никому до сих пор еще не удавалось так легко разубедить меня в том, во что я верил непоколебимо, и не только [59] разубедить, но и сделать меня своим горячим сторонником. Еще более странным выглядело мое поведение после того, как я вернулся на аэродром в Т. В известном смысле мне следовало стать защитником офицеров и, может быть, из-за этого поссориться со своими товарищами, если они меня не поймут.
Прежде всего я намеревался поговорить с Валентином, на которого возлагал самые большие надежды. В поступках Валентина всегда сочеталась вспыльчивость, чувствительность и неспокойная, пытливая мысль. Стефан - это уже несколько иной характер: необузданные эмоции, сильный огонь, пылающий в печи. А Илия Тотев способен устроить скандал, особенно и не задумываясь. Он запросто мог обвинить даже и наших генералов в соглашательстве с царскими офицерами.
Вернувшись на следующий день, я вызвал Валентина и передал ему список, при этом зорко следя за тем, как он на все отреагирует. Он сразу же изменился в лице:
- Обругал тебя?
- Какое обругал, брат! Он был сама любезность и, следует признать, сделал из меня своего сторонника.
- Не сомневаюсь, раз он поставил себе целью обработать тебя. Никто не испытал столько на своей шкуре, сколько мы. На чужом горбу всегда кажется, что и сто розг мало. Очевидно, и при социализме эта народная мудрость не утратила своего значения.
- Вот от тебя я меньше всего ждал подобных заключений! Садись, и я тебе расскажу все, вот тогда и делай свои выводы. - И я постарался не упустить мельчайших подробностей вчерашнего разговора. Теперь уже все пережитое и увиденное преломлялось через мой собственный взгляд на вещи. Мысли Валентина - этот бурный поток, который следовало заставить течь по новому руслу, - я опровергал неуклюже, но с энтузиазмом. А он, сначала с недоверием наблюдавший за моими усилиями, потом и сам начал верить в справедливость моих доводов…
Валентин слушал внимательно и с все большим любопытством. Он обладал талантом проникновенно слушать людей и быстро схватывал то, что другим с трудом удавалось усваивать. Когда я закончил свой рассказ, Валентин многозначительно сказал: [60]
- Я понял, какая грандиозная программа стоит перед нашей авиацией. Во имя этого придется пойти и на этот компромисс. Ведь потом мы станем настоящими хозяевами!
- Я знал, что ты меня поймешь. Значит, отныне нам придется учиться гибкости.
С того дня почти незаметно, неощутимо повеял совсем другой ветер, создавший более спокойную обстановку. Неприязнь, проявляемая людьми со вспыльчивым характером, начала уступать место терпимости. Создалась деловая и творческая атмосфера, и возникло благородное стремление перенять все у более знающих и опытных летчиков. Одна за другой начали прибывать советские машины, и споры о качестве советских самолетов постепенно теряли свой смысл и затихали. Самолеты имели отличные тактические и технические данные. Полные энтузиазма молодые офицеры-пилоты быстро осваивали новые советские «яки».
