Через двое суток после этого разговора в десять часов в самолете в полной боевой готовности находился Варбанов. Из кабины самолета он наблюдал за снежной равниной, по которой сильный ветер разметывал целые тучи снега. Погода явно портилась. Где-то на горизонте клубились темные облака. Словно предчувствуя приближение бури, звезды едва-едва мерцали. Опытный глаз летчика сразу определил - приближается метель.
Вдруг Варбанов увидел взвившуюся в небо красную ракету.
Из землянки сразу же выскочили все находившиеся в ней в тот момент летчики. Тревога! Варбанов немедленно запустил двигатель. Где-то поблизости зарокотал и второй самолет. Варбанов запросил разрешения на взлет, но с командного пункта ничего не отвечали. Самолет весь дрожал, казалось, и он гневался на задержку. Это передалось и летчику. Он решил посмотреть, что делается у него за спиной, и тотчас же заметил газик, который на бешеной скорости приближался к самолету. «Интересно, что это значит?» - подумал Варбанов. Из машины выскочил Содев, одетый в летный комбинезон. Он рукой показал Варбанову, чтобы тот открыл фонарь.
- Слезай! Слезай! - скомандовал Содев.
Летчики и техники, по тревоге выскочившие из землянки, растерянно смотрели на происходящее: дан сигнал тревоги, а командир приказывает летчику покинуть кабину. Пока Варбанов отстегивал ремни, Содев добежал и до второго самолета и тоже распорядился, чтобы летчик вышел из машины. Все это он проделал, так и не дав никому никаких объяснений, грубо и несдержанно, что никак не вязалось с его характером.
Варбанов вышел из самолета. На какое-то мгновение их взгляды встретились.
- Прости меня за грубость, - заговорил Содев, - но в данный момент это самая большая нежность, какую я могу проявить по отношению к тебе. Неужели ты этого не понимаешь? Ведь ты же погибнешь, если вылетишь! Надвигается буря, страшная буря!
А Варбанов ответил:
- Разве положение настолько серьезно? Но ведь и мне не занимать смелости, и я тоже мог бы лететь!
Содев поднялся в кабину. Все отошли в сторону, и самолет помчался по взлетной полосе, покрытой снегом. [143]
Офицеры сразу же окружили Варбанова.
- Что тебе сказал командир?
- Сказал, что я не должен на него сердиться. Сказал, что в такую метель должен летать он.
- Вот всегда он такой, этот Содев! - пожал плечами Семко. - За товарища готов и жизнь отдать!
Один за другим летчики вернулись в землянку. А ветер все усиливался и усиливался. Темное зловещее облако закрыло небо над равниной, и из него повалили густые хлопья мокрого снега. Дежурные летчики и техники начали волноваться. А удастся ли Содеву в такую погоду отыскать свой аэродром? Все расселись на нарах и приумолкли. Прошло полчаса, а шума двигателя самолета так никто и не услышал. Все закурили, и облака дыма скрыли лица людей, на которых явственно проступали признаки тревоги.
- Черт побери, мне это не нравится! - заявил Семко, погасив недокуренную сигарету. - Давайте запросим командный пункт!
Варбанов поднял трубку телефона и спросил дежурного, почему все еще не возвращается командир.
- С ним потеряна связь пятнадцать минут назад! - сообщил он, ударив кулаком по столу. - Может быть, он сел на другом аэродроме?
- Глупости! - сквозь зубы ответил Семко Цветанов. - Содев не может заблудиться.
- Тогда что же с ним произошло?
- Что, что! Что-то случилось.
Никто не решился произнести вслух то, о чем все подумали.
В ту ночь никто в землянке не лег спать. Больше всех переживал Варбанов. Он впал в уныние. Его мучила навязчивая мысль, что в ту ночь капитан Содев подарил ему жизнь, пожертвовав своей. А может быть, не нужно было, вовсе не нужно было им меняться местами? Снова наступит весна, заколосится золотая пшеница, и никто уже не увидит, как все дальше и дальше в это ароматное желтое море уходят мужчина и женщина, прислушиваясь к таинственному шепоту поля и своих сердец. Варбанов вздрогнул. Как же Содев мог забыть об этой золотистой пшенице?…
Резко зазвонил телефон. Все невольно вздрогнули. [144]
С командного пункта сообщили, что, по всей вероятности, самолет капитана Содева потерпел аварию.
- Да! - глухо простонал Семко Цветанов. - Какая бессердечность! И мы знали, что этим кончится, но не смели произнести это страшное слово.
- Но кто-то должен же его произнести, - вмешался чей-то голос.
- А лучше бы промолчать. Когда люди оплакивают героев, они тем самым оскорбляют их величие. Наши слезы могут только оскорбить его память.
Обо всем этом мне рассказали другие летчики, но так как этот случай весьма характерен для того, что мы переживали в те годы, то мне хочется надеяться, что читатели извинят меня.
