Ростислав весь вечер открыто обнимал меня, не замечая, как его дочь поедает нас глазами. Да куда там, еще чуть-чуть и ее зрачки воспламенятся и спалят все на сто километров в радиусе. Время от времени, она подзывала отца к себе, лишь бы разделить нас.
И так продолжалось очень долго, не только на ее день рождение. Она приходила к нам в дом, и начинала устраивать порядки. Меня это слегка раздражало. Ведь она это делала специально. Нарочно просиживала целыми днями дома, ничего не делая, потом, когда отец возвращался домой, она всячески лезла к нему с разговорами, лишь бы встать между нами. В итоге, она переехала от матери к нам в дом! Представляете, насколько сильно она меня ненавидела!
Ростислав, конечно, предлагал купить ей квартиру, но Милана вежливо отказывалась, он слышал в этом благородство (ведь молодежь сейчас бежит из семьи), а я слышала: «Ты еще попляшешь, сучка! Я тебе устрою райскую жизнь!» И я плясала. Деться мне было некуда.
«Папочка, я сама смогу купить себе квартиру», — пеленала она глаза папочке. Но первая попытка — устроится в местный симфонический оркестр, провалилась. И этого стоило ожидать. Ведь ее месть только начиналась.
Когда в одной семье живут два творческих человека, да еще если их творчество заключается в одной идеи, то это весьма проблематично. Я естественно не могла не репетировать, для этого Ростислав отвел мне отдельный кабинет, переделанный в студию. А Милана не могла позволить мне репетировать спокойно, поэтому, как только я садилась за синтезатор, она начинала играть «Похоронный марш».
Бедный Ростислав, он жил между двух стихий. Мы с Миланой боролись даже на энергетическом уровне, нам совсем необязательно было, что-то говорить или делать, достаточно подумать о негативном, как создавалась напряженная обстановка во всем доме. Даже прислуга боялась находиться рядом, когда мы сталкивались.
Хоть разница между нами и была в десять лет, я годилась ей в сестры. И ее это очень злило.
— Почему у тебя нет парня? — однажды спросила я.
Милана смотрела какой-то фильм безо всякого интереса, а я только что из душа, уселась рядом с ней на диван.
— Это не твое дело, — раздраженно ответила она, даже не удосужившись посмотреть на меня.
— Милана, — терпеливо говорила я, еще немного и я не выдержу, кинусь на нее и выдерну все ее волосюльки, — Я пытаюсь наладить с тобой отношения, а ты всячески все портишь. Зачем?
— А затем, что ты разрушила мою семью! И теперь пользуешься моим отцом, как вещью!
— Это неправда. И ты это знаешь, — отрезала я и почувствовала, как закипает кровь в жилах, — Я люблю твое отца!
— Ты любишь его власть, а не его! — красноречиво выпалила она, и вот тут-то она повернулась. Ее глаза полыхали ненавистью, будто она недавно сбежала из ада.
— Что мне его власть?! Я не разбираюсь в политике!
На это она лишь хмыкнула, ее довод не сработал. Она надулась, как ребенок и вновь села в профиль.
— Я могу помочь, — я собрала все силы в кулак и заговорила спокойно.
— В чем? — она съежилась, будто ей сунули под нос тухлое яйцо.
— Я вижу, что у тебя есть способности. Ты хорошо играешь на фортепиано. Я могу поговорить с нужными людьми, и они помогут устроить тебя на работу, — вот этого я не собиралась говорить, но почему-то сказала.
— Мне не нужна твоя помощь, — она выпрямилась и приготовилась к наступлению, — Если мне надо будет, я попрошу об этом отца. Поняла?
Я знала, что в этом плане Милана была очень гордой. Она не пользовалась фамилией отца, и на самом-то деле мало кто знал, что она его дочь. Она, в самом деле, хотела добиться всего сама. Конечно, если бы руководитель симфонического оркестра знал кто она такая, он бы принял ее, не раздумывая, но он упустил свой шанс, из-за глупой слепоты.
— Зачем все эти трудности? — продолжала я, — Почему ты не пользуешься возможностями, которые у тебя есть?
— А я не хочу, чтобы все считали, что я всего добилась по блату! Как только кто-то узнает, что я дочь президента, то сразу пытается извлечь из этого выгоду! Оно мне надо?!
— Но ты талантлива… — здесь я ни капли не слукавила.
— Значит недостаточно, раз меня не приняли в оркестр, — резко, но с печалью ответила она.
— И ты сдалась? — я подняла левую бровь. В этот момент она глянула на меня другими глазами — глазами обычной девушки, со своими мечтами, со своею верой.
— Наверное, мне не судьба быть пианисткой, — она поджала губы, — Я буду поступать в Институт Международного Права, как того хочет отец.
— И ты будешь счастлива? — я вдруг поняла, что получила доступ к ее доверию.
— Не знаю, — она пожала плечами, точно зная, что — нет.
После этого разговора психологическая борьба между нами прекратилась. Мы стали вместе репетировать. Ростислав не мог на нас наглядеться.
Я учила Милану вокалу, и некоторым приемчикам, о которых не учат в консерваториях, а она в свою очередь учила меня тому, чему ее научили «великие» учителя.
— Ты, правда, никогда нигде не училась играть на пианино? — удивлялась она.
