За дни подземного существования нервы истончились до предела, к тому же мне не терпелось избавиться от содержимого поганого сосуда. Правда, запах из него я почти перестал обонять, и это привыкание мучило меня посильнее того отвращения, что вначале вызывала вонь. Неужто я постепенно оскотиниваюсь? На воле о таких вещах не думаешь. Экскременты покидают тело под кустиком, за деревом или в кафельном санузле, и ты сразу же теряешь их из виду; в неволе они надолго застревают рядом, в тесной близости с тобой. В одном, так сказать, ограниченном пространстве. Смешно сказать, но для меня фекалии сделались даже предметом философствования. Сидение в яме заставило осознать, что испражнение и все, что с ним связано, занимает в жизни человека место, не менее значительное, чем антипод – приём пищи. Лишение человека возможности выделять – столь же мучительно и смертельно опасно, как отсутствие возможности поглощать…
Зухуршо знал, что делал, когда приказывал:
«Этого мужика напоите, чтоб вода из ушей лилась, и кер ему завяжите…»
Эту фразу он произнёс несколько дней назад во время показательной экзекуции, на которую он согнал все население Воруха, чтобы каждый наглядно представил, что ждёт тех, кто откажется запахать посевы на своих полях и готовить землю под высадку мака.
Удав на плечах Зухуршо подчёркивал торжественность мероприятия, а сам он распоряжался, стоя на высоком крыльце магазина – импровизированной трибуне. Другого возвышения на сельской площади не имелось, но, тем не менее, выбор места оказался непреднамеренно символичным: трибуну словно бы освящал дух торгашества, хотя Зухуршо, разумеется, этой символики не замечал и к ней не стремился. По обе стороны от крыльца выстроилась его уголовная дружина. Сбоку, чуть в стороне, понуро топталась небольшая кучка мужиков.
Прочие поселяне, мужчины и женщины, стояли напротив плотной толпой.
Два Зухуровых головореза потащили из кучки отказников того, кому была назначена пытка мочевым пузырём. Мужик упёрся. Подошёл третий боевик и коротко саданул его прикладом автомата по почкам. Отказника повели в помещение магазина. Я очень хорошо понимал, какие мучения ему предстоят, – читал у Светония об этой пытке. Зухуршо-то откуда о ней узнал? Вряд ли он изучает античных авторов.
Головорезы вывели следующего.
«Сколько земли?» – спросил Зухуршо.
Из-за его спины вынырнул Гадо с тетрадочкой в руках.
«Как фамилия?»
«Камолшоев», – хмуро ответил отказник.
Гадо перелистал страницы и сообщил:
«Три поля, общая площадь – половина гектара».
«Бочка», – повелел Зухуршо.
Мужика подвели к большой бочке, стоящей у стены:
«Лезь».
Пинками загнали сопротивляющегося человека в дощатую бочку с двумя отверстиями в боку. Невысокий мужик высовывался из неё чуть повыше поясницы.
«Руки в дырки просунь».
«Как? Низко же», – сказал мужик.
«Присядь».
Мужик повиновался. Ему крепко стянули верёвкой запястья высунутых в отверстия рук. Боевик заглянул в бочку и похлопал по макушке присевшего в ней человека.
«Готов. Вставай, иди».
Оказалось, что дно у бочки выбито. Из неё, когда наказанный с натугой поднялся, торчали только голова и плечи, кисти рук и ноги.
«Куда идти?»
«Куда хочешь. Бочку снимешь – прибьём».
Пошатываясь, человек побрёл к толпе, напоминая гротескного «человека-сэндвича», зажатого между двумя плакатами. Такие стали появляться на московских улицах. Не «сэндвич», а «сосиска в тесте», – шепнул лукавый, но я был до предела возмущён происходящим и не оценил неуместной шутки.
Приступили к очередному отказнику. У этого земли было больше, чем у предыдущего.
«По пяткам», – назначил Зухуршо.
Он тешился, перебирая экзотические наказания. Слава богу, самопальный Заххок не додумался до попытки кормить своего змея человеческим мозгом. Хотя, кто знает, возможно, и мелькала у него такая идея, но остановила техническая невозможность – пасть удава не приспособлена для высасывания или захвата студенистой массы. Пришлось ограничиться простыми, но доступными средствами. Как обычно, он превратил трагедию в комедию, и это пробуждало у меня больше негодования, чем вызвала бы, наверное, банальная жестокость.
Два боевика выволокли заранее приготовленную жердь и встали, держа её за концы на уровне пояса параллельно земле. Мужика повалили на землю, стащили сапоги, задрали вверх ноги и привязали за щиколотки к импровизированной перекладине. Грубые подошвы, покрытые мозолями и трещинами как панцирь черепахи, уставились в небо.
Гуманоид Занбур, пробуя палку на гибкость, спросил:
«Сколько?»
«Сколько у него соток, плюс полстолька, плюс четверть столька и ещё немного. Гадо, посчитай», – приказал Зухуршо.
Гадо сверился с тетрадкой и сообщил:
«Тридцать восемь».
Занбур взмахнул палкой. Я оглянулся. Народ молчал, мрачно потупившись. Один лишь рыжий мужичок средних лет следил за поркой с явным и каким-то наивным наслаждением. Должно быть, секли его давнего недруга…
