В темноте сверху посыпались камешки, а затем, судя по звукам, кто-то свалился в зиндон и упруго приземлился на ноги в центре ямы. Я отчётливо ощутил его плотное присутствие. Несомненно, это был живой человек, а не галлюцинация. Даврон столкнул кого-то в яму.
В серой полутьме я взобралась на крышу по приставной лестнице. На краю кровли виднелась какая-то смутная тень. С заката до рассвета наверху постоянно торчит «каравул», часовой, – делает вид, что охраняет, а вернее всего, спит.
Каравул не спал или проснулся и, хотя узнал меня, гавкнул:
– Э?!
Я подошла, сказала:
– Кыш отсюда! Я буду здесь сидеть.
Он мало, что не подчинился, ещё и прикрикнул:
– Э, чего?!
– Не слышал? Катись вниз. Это моё место.
– Э, женщина, ты что?
– Не уйдёшь, скажу Зухуршо, что ты ко мне приставал.
Каравул, ясное дело, струсил:
– Сестра, если уйду, командир ругать будет.
– А Зухуршо тебе голову откусит.
– Э-э-э… – и он потопал к лестнице, тихо ругаясь и беззвучно громыхая по жестяной кровле.
Я села на краю крыши и стала смотреть на небо, светлеющее над изломом горного хребта. Во рту остался тошнотворный привкус от имени Зухуршо, которое вырвалось у меня само собой. Ещё вчера я и представить не могла, что буду легко произносить его вслух. Но сейчас мне было все равно. Все чувства тонули в каком-то тяжёлом сером тумане.
Это был третий день. Последний. Назавтра ожидалось возвращение Черноморда. Правда, мне почему-то казалось, что он никуда не уезжал, а просто прятался, не появлялся мне на глаза. Как чудовище в «Аленьком цветочке». Только не доброе, щедрое и великодушное, как в сказке, а злое и хищное. Я с ужасающей ясностью представляла то, что должно произойти следующей ночью. С такой отчётливостью, будто это происходило на самом деле. Как будто произошло. Не хочу даже пересказывать, насколько всё было страшно и омерзительно.
Нет, я не позволю. Либо с ним, либо с собой что-нибудь сделаю.
Подобные мысли мелькали у меня в уме ещё дома, в Талхаке. Наверное, каждый человек хоть раз в жизни о таком думает. Я утешалась, обдумывая – ещё невсерьёз – разные варианты. Представила себя висящей с высунутым языком и вытаращенными глазами, и мне стало дурно. Гадость какая! Утопиться в речке, отравиться… Тоже ничуть не лучше. Раздувшаяся в воде утопленница, или того хуже – почерневшее от яда лицо, скрюченное тело… Б-р-р… Отвратительно. Нет, так нельзя уходить из жизни – бесцветно, бессильно, покорно! Я вспомнила рассказы о таджикских девушках, сжигавших себя заживо. Прежде я удивлялась: разве нельзя как-нибудь по-другому? Чтоб умирать было не больно. Теперь, кажется, понимаю. Как ещё можно выразить гнев, возмущение, вызов, непокорность? Меня охватило странное чувство, что эти сгоревшие девушки – мои сестры. Я вспомнила картину «Свобода на баррикадах» и представила, как размахиваю огромным пылающим факелом и веду за собой бесстрашных отчаявшихся девушек всего Таджикистана…
Но мама и Андрюшка преградили нам путь. И папа тоже. Он стоял немного в отдалении, в тени. Поэтому я его не видела, но чувствовала, что он здесь.
Мама, наверное, ещё ничего не поняла или не захотела понимать. Она сказала сурово: «Зарина, сейчас же прекрати баловаться с огнём. Малейшая неосторожность, и ненароком подожжёшь дом».
Я ответила: «Хорошо, мамочка. Я отойду как можно дальше».
А сама подумала, что дом Черноморда – это змеиное гнездо, которое надо сжечь дотла. И пепел по ветру развеять.
«Что ты такое говоришь! – возмутилась мама – В доме люди живут. Ни в чем не повинные люди. Их тоже собираешься, как ты выразилась, сжечь дотла?»
Из толпы девушек выскочила Заринка, моя вторая… нет, моя десятая натура, и закричала: «Мама! Она не будет поджигать дом. Она себя собирается сжечь! Она меня, меня сожжёт! Почему ты думаешь о других, а не обо мне?!»
«Глупости, – сказала мама. – Зарина никогда этого не сделает. Я запрещаю».
Я спросила: «Ты хочешь, чтобы Черноморд… – я не знала, в каких словах поднести это маме. – Ты хочешь, чтобы Черноморд… надругался надо мной?»
«Господи, Зарина! – воскликнула мама. Потом сказала: – Но есть же другие выходы…»
«У меня их нет», – сказала я.
«Есть выход! – крикнул Андрей. – Убей его!»
«Андрей, прекрати молоть вздор, – сказала мама. – Где ты этого набрался?»
«Почему себя?! – крикнул Андрей. – Его убей! Убей этого гада!»
И Заринка, трусиха, поддакнула: «Его убей!»
Может, они с Андрюшкой правы?
Я сказала тихо: «Мама…»
«Моя дочь не способна стать убийцей, – отрезала мама. – Это даже не обсуждается».
«Почему?! – закричал Андрей. – Почему вы всегда запрещаете? Почему с вами никогда невозможно ни о чем поговорить?»
Папа подошёл, встал рядом с мамой и сказал строго: «Андрей, с матерью нельзя так разговаривать. Нельзя на мать кричать. Старших уважать надо».
Тут и Бахшанда появилась и встряла: «Э, Вера своих детей совсем не воспитала».
«А ты помолчи! – крикнула ей Заринка. – Своих-то детей, словно мышей, зашугала. Они тебя как огня боятся. Это и есть, по-твоему, воспитание?»
