Я все ждала, что папа вмешается и всех рассудит, но он, как всегда, промолчал и заговорил совсем о другом: «Зарина, Бог запретил нам убивать. Никого нельзя убивать – ни других, ни себя».
«Раньше надо было учить, пока жив был», – опять встряла Бахшанда.
«Если убивать нельзя, почему тебя убили?» – спросил Андрей.
«Плохие люди убили», – сказал папа.
«Почему плохим людям можно, а нам нельзя?! – вскипел Андрей. – Мы должны мстить плохим людям. Поступать, как они. Иначе выходит, что они сильнее нас».
Но мама сказала: «С плохими людьми должен разбираться закон».
Какой закон?! Здесь, в горах, есть только один закон, несправедливый. И этот закон – Черноморд.
«Мамочка…»
«Нет, нет и ещё раз нет! – сказала мама. – Мы не звери».
«Мама, ты хотя бы представляешь, что он будет со мной делать?» – спросила Заринка.
Мама промолчала.
Я спросила: «Мама, ты будешь меня любить, если я убью его? Ты не разлюбишь меня?»
«Ты не убьёшь, – ответила мама. – Моя дочь не способна убить».
Она не ответила на мой вопрос, а я не могла заставить её ответить и не была уверена, что смогу заставить себя её ослушаться.
«Убеги! – завопила Заринка. – Спрячься в горах. Доберись до Калай-Хумба по тропе, о которой Андрюшка рассказывал».
«Дурочка, – сказала я, – а ты подумала, как Зухуршо отомстит маме и Андрюшке, если я убегу? А есть ещё дядя Джоруб, тётя Дильбар. И даже Бахшанда…»
Бахшанда сначала фыркнула в обычной своей манере, но всё-таки сказала: «Правильно говоришь, девочка. Молодец».
Я хотела ещё что-то сказать, но мне мешала сосредоточиться Заринка, которая начала подвывать: «Я не хочу умирать. Я не хочу умирать».
Я прикрикнула на неё: «Прекрати». Но она, ясное дело, в упор не слышала. А на меня навалилась какая-то неподъёмная, окончательная тяжесть, которую невозможно сбросить, потому что я приняла решение, которое невозможно отменить…
В это время сзади, за моей спиной, из-за хребта высунулся краешек солнца, и впереди, на холодных вершинах, высоко надо мной, тут же вспыхнула золотая полоска. Я не хотела, чтобы солнце всходило. Зачем оно, если все равно ничего не будет? Но оно всё-таки взошло. Я ненавидела солнце. Я ненавидела узкое сияние на вершинах. Это ложь, вранье, страшный обман, дикое, непереносимое притворство. Какое у солнца право радостно сиять и возвещать, что все в мире ясно и благополучно?! Почему это подлое светило обещает светлое будущее?! Я отвернулась и стала смотреть на гору за рекой – на противоположный склон, серый, туманный… Он-то хоть не врал.
А люди обманули. Дядя Джоруб обманывал, когда обещал, что укроет нас в безопасном месте. И Даврон обманул. Наговорил, наобещал, а сам исчез.
Я услышала внизу, под стеной, голос младшего братца Черноморда – такого же гада, как старший:
– Почему не на посту?
Каравул ответил жалобно:
– Жена Зухуршо сказала: «Уходи». Сама на крыше села.
Какая такая жена?! Я их обычаев не признаю, и то, что за занавеской посидела, ничего не меняет. Я никакая и ничья не жена!
Внизу голос младшего гада спросил с иронией:
– Теперь бабы тобой командуют?
– Э, билять! Она сказала: «Зухуршо пожалуюсь».
– Хорошо, я разберусь, – сказал Гадо. – Не бойся, в обиду тебя не дам.
Верхний конец лестницы заёрзал по краю крыши – кто-то взбирался наверх. По кровельной жести забухали шаги. Над коньком возникла голова Гада. Я отвернулась, но все равно слышала, как он, гремя железом, подходит и останавливается неподалёку от меня. Кажется, я даже обрадовалась его приходу. Меня переполняли гнев и возмущение, и мне надо было на кого-то их выплеснуть. Я обернулась и посмотрела на него. Он щеголял в камуфляжных брюках с зелено-коричневым рисунком и чёрной майке. На плечи был наброшен как плащ чёрный шерстяной чекмень.
Ненавижу!
– Чего припёрся?
Он смотрел туда же, куда и я, – на раскалённую лаву, катящуюся вниз по склону. И вдруг сказал по-русски, словно говорил сам с собой:
– Э, холодно, оказывается…
Я только после его слов почувствовала, как резок воздух и как меня бьёт холодный озноб.
Гад сказал:
– Ты, наверное, замёрзла, сестрёнка.
Он скинул чекмень и очень осторожно набросил его мне на плечи – казалось, ловил птицу, которая присела на кровлю и вот-вот вспорхнёт. Я закинула руку назад, ухватила чекмень за ворот, сдёрнула его с себя и швырнула вниз. Чёрная тяжёлая одёжка, распластавшись, полетела к земле, как самоубийца, бросившийся с крыши.
На Гада я не смотрела, но почувствовала, как его передёрнуло. Однако он лишь пробормотал:
– Обижаешься… – и опустился на корточки невдалеке от меня.
Сядь он поближе, я, наверное, столкнула бы его вслед за чекменём. Он помолчал и сказал:
– Я тоже как ты… Когда маленьким был… Я тоже раньше любил на крыше сидеть. Не здесь. Раньше старый дом стоял, я туда залезал. Зухуршо меня обидит, я на крышу залезу, сижу, думаю, обижаюсь. Я маленький был, Зухуршо меня много обижал… Он всех обижает. Зебо тоже обижал. Я её всегда защищал…
– Ты защищал?! Какой герой… Видела я, как ты перед братцем на брюхе ползаешь.
Его опять передёрнуло.
– Старших уважать надо.
– Вот вали отсюда и уважай.
