– Надо бы завершить. А то один остался, ни туда, ни сюда…
Останавливаю:
– Отставить. Шлёпнешь – и что? Во-первых, в таком состоянии он даже не поймёт, что его расстреливают. Эвтаназия, а не казнь. Во-вторых, если уж казнить, так перед строем. Чтоб бандюги прочувствовали, что к чему. Усёк? Тут такое дело… Я никому ещё не говорил, тебе первому. На днях уеду, с концами. Останешься за главного. Если захочешь. Словом, учись, пока есть возможность.
– Я и учусь, – отвечает Комсомол и с размаху засаживает Рауфу ногой по рёбрам.
В сарае обнаруживается парнишка. Избитый, изрезанный ножом, контуженный, едва живой. Приказываю оказать первую помощь. Вколоть промедол из аптечки, обработать порезы антисептиком, перевязать. Расспрашивать бесполезно.
– Он сейчас ничего не соображает. Придётся ждать, когда придёт в чувство, – говорю Комсомолу. – Без него вряд ли найдём, где кишлачные прячутся. В общем, размещай бойцов на постой в соседнем доме.
Утром на свежие мозги принимаю решение: искать, где скрываются местные, или ожидать, что сами выйдут, смысла нет. Бандиты обезврежены, а остальное – не моя забота. Сегодня же вернусь в Ворух. Контуженного парнишку придётся взять с собой. Одного не бросишь, а когда объявятся односельчане – неизвестно.
Семь ноль пять. Выхожу во двор. Нахожу Комсомола на летней кухне под навесом. Шаманит над котлом, стоящим на очаге.
– Манную кашку бойцам готовишь? – спрашиваю.
– Лекарство. Вчера стали шарить по домам, искали, чем бы брюхо набить. Нажрались какой-то дряни. Ночью началось. Дрищут, блюют, температурят…
– Сколько?
– Все. Кроме Мардона-бобо и Алика.
– Меня почему не разбудил?
Разводит руками. Понимаю: хотел примерить роль главного. В любом случае, на сегодня отъезд отменяется.
– Контуженные как? – спрашиваю.
– Пацан в себя приходит, Рауф не мычит, не телится.
Парнишка сидит в маленькой каморке, прислонившись к стене. Мотает головой. Говорит с трудом. Постоянно жалуется на головную боль. На бинтах проступает кровь. В итоге из его бессвязного лепета складывается следующая картина.
Кишлачные старейшины не сомневались, что Зухур будет жестоко мстить за убийство караульного. Решили действовать, как обычно в прошлом. Знают по рассказам стариков. Лет семьдесят назад прятались и от красных, и от басмачей. Есть какое-то ущелье неподалёку от кишлака, проход в которое не отыщет ни один чужак. По словам парня, идеальное убежище. Вода, пещера, где можно разжигать огонь, не выдавая дымом местоположение. И прочие удобства. Где находится? Это из парнишки даже Рауф не вытянул, а уж как старался. Я даже не спрашивал. Мне до фонаря. Пусть хоть вечно сидят в своём тайнике.
В пустом селении остались пять парней. Не ушли со всеми из гордости. Из потребности дать отпор. Засели на въезде с охотничьими ружьями и двумя автоматами, отнятыми у караульных. Естественно, долго продержаться против душманов не смогли. Закончились патроны. Одному из парней удалось сбежать. Трое были убиты. Один ранен. Его-то Рауф и пытал…
Входит Комсомол с чашкой какого-то горячего пойла. У него то ли дед, то ли бабка лечили травами. Он малость перенял. Протягивает чашку парню:
– Выпей.
– Выживет после твоего зелья? – спрашиваю.
Усмехается:
– Как получится.
Неплохо получилось. Выходил и парнишку, и отделение. Не факт, что все бойцы смогли бы выжить без его лечения. Несколько дней исходили поносом, бредили, стонали… На пятый – восьмого апреля – поправились настолько, что могли забраться в «газон» и вытерпеть дорогу до Воруха.
Тринадцать тридцать две. Въезжаю во двор казармы. За неделю моего отсутствия плац сильно загадили. Через час соберу войско и объясню, как соблюдать чистоту и порядок. Расстрел сделает объяснение более понятным.
Бойцы сбрасывают связанного Рауфа из кузова грузовика на землю. Комсомол предлагает:
– Надо запереть где-нибудь Помоемся после дороги, поедим, отдохнём немного, им займёмся.
– Фактически, – соглашаюсь.
– У Зухуршо зиндон есть. Можно туда бросить. Даже без караула не убежит.
Отрезаю:
– Не наша территория.
В итоге решаю запереть его в трансформаторной будке, расположенной метрах в тридцати от казармы. Железная дверь, глухие толстые стены. Считается, что источники высокого напряжения вредны для здоровья. Однако Рауфу не грозят ни рак крови, ни нарушение половой функции, ни даже выпадение волос. В трансформаторах нет тока. Линии электропередач в ущелье разрушены.
Комсомол с двумя бойцами уводят Рауфа. Урка оборачивается. При такой-то толщине у него удивительно тонкий голос. Визжит:
– Даврон, бля буду, выйду, кровь твою по капле выпью…
– Да ты романтик, – отвечаю.
Жить ему осталось часа два.
– Караульного поставь, – кричу вслед Комсомолу.
Он, не оборачиваясь, отдаёт честь: бу сделано.
Тринадцать сорок пять. Направляюсь к себе на квартиру. Пропылился, пропотел, необходимо сменить белье. Едва скинул грязное и надел чистое, в дверь стучат. Мой осведомитель. Зовут Бури – по-узбекски, волк, – но характер и даже внешность лисьи. Явился с докладом о минувшем периоде.
– А, Даврон! Как доехал? Как здоровье?..
И прочая мудотень. Не выношу эту манеру.
