– Муму за хвост не тяни. Доложи обстановку.
– Нормальная обстановка.
– Происшествия?
– Не было происшествий. Все хорошо.
– Зухур?
– Тоже хорошо. Только огорчается, наверное.
– С чего это?
– Жена сгорела.
Сразу не врубаюсь:
– Чья жена?
– Зухуршо жена.
– Хамидов, чушь не пори. Объясни чётко – что значит, сгорела?
– Керосин на себя вылила…
– Нечаянно, должно быть, облилась.
– Нет, зачем нечаянно?! Нарочно подожгла.
Не испытываю абсолютно никаких эмоций. Вероятно, реакция запаздывает. Или смерть Сангака опустошила резервы, а новых не накопил.
– Жива?
– Была. Сейчас не знаю. Они не говорят.
– А Зухур?
– Наверное, огорчается.
Чувство все же вскипает. Медленно, тяжело. Не жалость, не чувство вины. Гнев. Зухур нарушил договор. «На лицо не посмотрю, в одну комнату с ней не войду…» Обманул. Вошёл. А она не снесла насилия.
Встаю, надеваю робу, натягиваю мабуты. Кладу в кобуру пэ-эм. Лис по дороге отстаёт. Вхожу во двор. Иду в дом. В дверях – мать Зухура.
– Где?
– Нельзя. Чужим на женскую половину входить – грех.
– Где она?
Отодвигаю старуху, открываю дверь направо. Дверь налево. Пустая комната. Дверь прямо. Открываю. Здесь?! Низкий потолок. Полутемно. Горящий глиняный светильник. В правом углу комнаты – кровать, занавешенная белым пологом. Подхожу, приоткрываю. Зарина. Степень ожогов? Вторая, третья? Сколько процентов обожжено? Свыше тридцати люди не выживают. Бережно запахиваю полог. Выхожу. Тихо прикрываю за собой дверь. Старуха шепчет молитву, вздыхает.
– Где Зухур?
– Зухуршо дома нет. Зухуршо уехал.
Врёт. Защищает сына. Кто-то донёс, что я приехал. Прячется. Поднимаюсь на второй этаж. Обхожу помещения. Зухура нет. Затаился. В своём кабинете? На складе? В гараже? В коровнике?
Выхожу. Иду к кабинету. Пинаю дверь, другую. Пусто. Иду к гаражу. Справа – сетчатый загон. Питон греется на солнце. Достаю пэ-эм. Пристраиваю ствол меж ячейками. Целюсь в голову. Бью. Порядок! Попадание с первого выстрела. Гадина бьётся, извивается, но знаю, что мертва.
Дверь в воротах склада распахивается. Гадо. Смотрит. Молча, бесстрастно.
– Где он?
– Уехал в горы, на охоту…
Иду в гараж. Пусто. Возвращаюсь к Гадо.
– Где машины?
– Зухуршо все взял. Свою охрану повёз.
– Ты почему не поехал?
– Заболел.
Врёт. Мне без разницы, почему и зачем. Смотрю на часы. Четырнадцать десять.
– Зокиров!
Боец бежит от ворот.
– Мчись в кишлак, пригони машину. Найди фургончик, в крайнем случае – грузовик. В темпе!
Убегает. Говорю:
– Гадо, прикажи, чтоб залили пару запасных канистр. Чтоб хватило до Калай-Хумба. Повезу в госпиталь.
Иду в дом. Нахожу старуху.
– Собирайте её. Повезу в больницу, в Калай-Хумб.
Старушонка лепечет:
– Не надо, в городе не помогут… В Талхак надо, к старой Хатти-момо. Она знает. Она вылечит…
– Кто такая?
– Знающая женщина, хотун. У нас, в Ворухе, тоже очень сильная хотун была. Теперь нет, умерла. Больше никто не знает, как лечить. Хатти-момо знает.
Выжила из ума бабка… И вдруг меня точно молнией прошивает. Вспоминаю: комнату, где лежит Зарина, освещает не лампа, а древний светильник. Это знак. Я просмотрел. Упустил. Это подсказка! Огонь. Ожоги. Старая вещь. Примитивная. Старинная. Указание прямым текстом на старую знахарку. А что, если не знак, а простая случайность?
Кости укажут. Достаю из кармана мешочек с зарами. Загадываю. Любое чётное число: светильник – не знак, а просто обычный предмет. Следует везти девушку в Калай-Хумб. Любое нечётное: светильник – это знак. Необходимо доставить знахарку в Ворух.
Присаживаюсь, бросаю зары прямо на ковре, постеленном на полу. Пять и два!
Собираю зары, встаю.
– Убедила, мать. Но Зарина дорогу не вынесет. Привезу лекарку сюда.
– Хатти-момо совсем старая, слабая. Не поедет.
– Поедет. Добром не согласится, в мешок засуну.
– Силой нельзя, – лепечет старушонка. – Мусульманам так поступать запрещено. Если силой заставить, лечения не получится.
– Ладно, как-нибудь уговорю.
Жду. В четырнадцать тридцать семь Зокиров пригоняет машину. ЗИЛ-80. Приказываю загрузить в кузов две резервные канистры. Сажусь в кабину.
– Поехали. В Талхак.
Водитель удивляется:
– А девушка? Сказали, девушку везти…
– Поезжай.
Четырнадцать сорок пять. Спускаемся вниз по улице, к площади. Слышу, где-то неподалёку стрекочет вертушка. Кричу водителю:
– Стой!
Тормозит. Выскакиваю. На северо-западе, из-за горы выплывает вертолёт. Идёт на небольшой высоте. Кричу водителю:
– Тряпки есть? Давай сюда.
Роется под сиденьем, протягивает мне промасленный лоскут.
– Это все? Больше нет? Дай заводную ручку!
Хватаю заводную ручку, запрыгиваю в кузов. Обматываю короткий конец изогнутой железяки тряпкой. Мало. Сбрасываю куртку, срываю с себя рубаху и наматываю её поверх тряпки, туго на перехлёст перетягиваю рукавами и завязываю, чтобы не слетела. Откидываю крышку одной из канистр, перегибаюсь через борт кузова, поливаю тряпичный набалдашник бензином. Взбираюсь на крышу кабины. Достаю из брючного кармана зажигалку. Поджигаю. Размахиваю факелом над головой. Тряпки чадят чёрным дымом.
Заметят? Продолжаю сигналить.
